Мы уходили на войну, чтобы с неё вернуться - Владимир Чачанидзе

Мы все собрались на небольшом, относительно безопасном пятачке в холле дрожащего по всем швам здания, и вдруг снова сильный взрыв. Нас всех колыхнуло взрывной волной. Рядом со мной стоял Толик (Ветер). Вид у того был впечатляющий – голова перемотана окровавленным бинтом, а сверху каска. Он еще пытался шутить. Вернее, первым попытался пошутить я, но шутка не удалась и затихла.

Я немного огляделся. Здесь было и несколько бойцов из сапсановского «Эскадрона».

– Может быть, рванем в окопы, – неуверенно предложил кто-то.

– Я не имею права так вами всеми рисковать, – сказала Юля, вытирая тонкой женской ручкой черное от копоти лицо. – Будем пережидать.

Рядом стоял молоденький паренек, наверное, ровесник моего сына. Я знал его, только не помнил имени. Вдруг, после взрыва, он начал оседать и упал нам на руки – мы успели его подхватить. Я рванул за носилками, благо еще одни оставались.

Уложив его на носилки, мы увидели, что нога его пробита осколком, который прилетел сквозь брешь, зияющую в стене. Док среагировал первым. Он быстро снял с бойца обувь, и было видно входное отверстие. Благо военная обувь, которая называется берцы, именно для этого и предназначена, чтобы защищать ногу бойца. Благодаря крепости обуви осколку не удалось разворотить ногу, и его быстро достали. Очнувшийся парень еще попытался шутить. Юля ему подыграла, всадив в него иглу с каким-то лекарством, которое знакомо лишь военным медикам. Таким образом, нога была забинтована, и боец уже смог ходить, чуть прихрамывая. Я видел все знакомые лица, мы все были в одной лодке, мы шли вместе с первого дня с макеевской «Пятерки», и мы все были одним целым, и нам нужно было всем уцелеть.

В это время я увидел заскочившего к нам, вернувшегося с задания моего сына Отара. Весь чумазый, с усталыми, но смелыми красивыми глазами! Это был он – мой сын, которого я взял с собой на войну! Мой сын, ради которого я, как сумасшедший, примчался с боевой позиции, невзирая ни на что, ни на кого. И меня, как отца, понимали!

– Иди, сын, ко мне, я тебя поцелую, – сказал я ему, потом поцеловал, скрывая предательски набежавшие слезы. И я надеюсь, что их никто не заметил.

Весь черный, в саже, в копоти, со ссадинами на лице! И тут я увидел своего возмужавшего сына, который всего лишь за полгода стал воином, бойцом!

– Ну что, Отар? – спросила сына его командир взвода медсанбата Юлия, повидавшая много всякой боли.

– Донесли, успели, – ответил Отар. – У парня была прострелена грудь, но мы успели, он был живой.

А что же тот боец, которого нес я вместе с тремя парнями, россиянами? Я тогда пытался подбадривать раненого, как мог, похлопывая по щеке:

– Потерпи, браток, потерпи, – говорил я ему, глядя на его почти оторванную левую руку и отсутствующую вообще ногу, которая осталась там, под растрощенными бетонными плитами здания трехэтажки.

Я этого не знал и узнаю ли вообще. Мне надо было возвращаться на позиции к своему взводу. Подхватив пулемет на руки, я крикнул всем, махнув рукой и получив такой же жест в ответ, и выпрыгнул в разбитый проем. А ребра болели все сильней. Они шевелились во мне.

Вслед мне слышались крики:

– Поосторожней там, Грузин!

И мне было приятно. И я был осторожен. Я был хладнокровен и спокоен. С сыном все было в порядке, а с ребрами как-нибудь разберемся потом!

Самое интересное то, что потом сколько раз Отар пытался увезти меня в госпиталь, сделать рентген, но всегда находилась какая-то причина, мешавшая это сделать. Так на мне все и зажило. Только несколько месяцев было очень больно спать и дышать. Но ведь выжил!

Уже подбираясь к взлетной полосе, я увидел горящую округу. Это было похлеще, чем 15 марта 2022 года. Да, но это была реальность.

Я добрался до подразделения Сапсана, где увидел ротного Саню и Саню (Свиста), которые заметили меня издалека. У них все было в порядке, и я этому тоже был рад. Еще немного, и я был уже у своих. Артобстрел утих, только еще продолжал взрываться БК. Ребра побаливали, но я помалкивал. Я никому не хотел ничего говорить. Это была война.

Понятно одно, что хитрость врага удалась. Как я и писал ранее, были пущены десятка три обманных целей, на которые наши «Панцири» истратили весь свой БЗ, и сразу же за этим были пущены ракеты американского производства, обладающие огромной разрушающей силой. Не было никакого сомнения, что мы победим и мы побеждаем, но понятно одно – нам расслабляться никак нельзя, ибо даже умирающая змея может больно ужалить! И был вечер – конец злосчастного дня, когда я с парнями сидел за столом, и мы пили чай. Говорить никому не хотелось. Но жизнь берет свое, и мы попытались восстановить хронологию событий, происшедших сегодня. Надо сказать, что почти у каждого из нас оказались временные провалы в памяти. Мы каждый что-то помнили, а что-то не очень, но в общем картина вырисовывалась одинаковая.

День закончился, впереди была ночь. Караулы, ночные дежурства и постоянное состояние стресса. Но вот что главное – мы все пришли к единогласному мнению, что в такие моменты забываются все болячки, забываешь про то, что у тебя повышенное давление, что у тебя болит голова, живот или еще что-то. Организм мобилизуется каким-то чудодейственным образом, и только потом вспоминаешь о своих болячках, которые беспокоили ранее.

Глава двадцать вторая

Чужой среди своих, свой среди чужих

Весь день проскочил, как нечто стремительное, мгновенное, как быстрая фотография на пляже. Я примчался на позиции с пулеметом в руках. Все те, кто был в блиндаже и прятался там, смотрели на меня как-то по-особенному. Это было заметно, чувствовалась и сквозила нервозность в разговорах со мной, а порой и неприкрытая неприязнь. Это было и понятно. Естественно, на фоне моих поступков они все чувствовали себя некоторым образом угнетенными из-за моих решительных действий. Где-то неподалеку работал подъемный кран, который разбирал завал из плит и периодически ребята кричали: «Вира-а!»

Всех тех, кто был рядом с блиндажом, смывало, как водой в летний дождь! Кто-то слышал в этом команду: «Воздух!»

Ну, это и понятно, поскольку страх порою сковывает человеческую волю, и это вполне объяснимо. Мы все люди, и это состояние присуще человеку. А им всем нужно было, чтоб я стал таким же трусом,