Еловые лапы - Иван Сергеевич Шмелев

Анфимыч притворялся. Он нарочно пришел справиться, нет ли письма, не вспомнил ли кто про него, не прислали ли и ему поклона. Он считал себя частью школы, как карта Африки на стене, парта или чернильница.

– Мне письма – что!.. тьфу!.. Которые ежели люди, ну, им и письма. А ты как огрызок какой!.. И цена-то вся четыре целковых. Какой же я опосля этого человек?..

– Ну, опять пошел…

– Ну, вот… Я так говорю, что перемен судьбы человеку выпадает, а я вот с коих пор все под картой Ахрикой сплю.

– А я, брат, тридцать лет здесь сплю.

– Вы… Ваше дело што!.. Ваше дело азбуки, палочки писать. А ты вот за четыре целковых.

Эти речи Анфимыч начал с той самой поры, как пришел в школу на деревяшке из города и представил удостоверение, что назначен сторожем.

– И на кого ты, Анфимыч, обижаешься?.. Судьба такая…

Анфимыч отставил деревянную ногу, прищурился и тряхнул головой.

– Судьба?.. та-ак… А вы за границей бывали?

– Нет, не бывал. А что?

– А вот то-то и есть. А я на Балканах был, в Рущуке был… весь свет произошел. И за все мне судьба такая!

– Зато сколько мы народу на свет вывели. Это тоже что-нибудь да стоит.

– Да ведь, конешно… дело делаем. Опять я скажу. Пыль с георгафии сотрешь, чернилки опять. До всего догляди. Захарову пустыню теперь взять…

– Сахару…

– Как? Ну да. За всем наблюди. Намеднись Кузька пальцем в ее тычет, ногтем норовит. Рази можно?.. А тебе четыре целковых!

– Ну-ну… будет. Вот скоро нам с тобой кто-нибудь поклон пришлет.

– От их дождешься!.. А энтот-то… как его? Первый-то… Да вот поминали-то все…

– Смолин?

– Ну, вот. Стих-то который на прощанье сказал. Не пишет, где он?

– Давно не писал, лет пять… На лесном складе служил в Петрограде.

– Помер, гляди… хлипкий был парнишка. Как он на екзаменте стих-то сказал! Да-а!..

Анфимыч подумал.

– А я его стих посейчас помню!

– Помнишь?

– Обязательно. По печатному велел ему написать.

Анфимыч отставил деревяшку и закинул голову.

– Так, стало быть, будет:

Так что в день печальный расставанья

Сердцем-кровью обольюсь,

Но коль наступит час свиданья,

Слезы радости польют!..

– Ты что-то такое путаешь.

– Ну вот… очень даже помню. Мастер сказки был сказывать.

– Да, лучший из всех моих.

– Первеющий! Мужикам прошения писал. Может, в аблакатах где, а, может, и пропал.

– Ну, как это пропал?..

– Да как. Ни отца, ни матери. А, может, и забыл. Разве они понимают? Мы тут день-деньской маемся, а им что. Вон Михей Ивановича сынишка! Бывало, в училищу ходил. «Анфимыч, дай горошку!» – «На, получай!» А теперь сидит в лавке. Попросил я намедни спичек коробок. «Пожалуйте, говорит, монетку!» Тфу, ты, сатана! А? Тут как рыба бьешься… всякую науку вбиваешь. А он на-ка вот!.. – «монетку пожалуйте!» Каторга, а не жизнь!..

– Анфимыч! сколько раз я говорил.

– Да ведь за сердце возьмет! Муха – та хоть на зиму замирает. А ты тут. Никто добрым словом не вспомянет. Да и вас взять. Много ль вас помянуло-то? Вон и первеющий ученик. А ревел, как прощаться приходил: «Анфимыч, – говорит, – не забывай про меня. Я, – говорит, – ежели только на ноги встану, беспременно, – говорит, – тебе железную ногу куплю». Ей-богу!

Анфимыч сердито стукнул деревяшкой и уже деловым тоном доложил:

– Вымыл училищу. Завтра молебен будет?..

– Да. Пыль-то везде обмел?..

– Так точно. И с Ахрики, и с георгафии, и совсюду!..

«Георгафией» он называл глобус.

– Ну вот… начнем снова, благословясь.

– Да уж назвался груздем. Ах ты, забыл. Так что жукленок там из-под стекла выпал. Вот мухи-то где.

– А-а. Ну, я поправлю.

– Да. А то и я могу. Чик, – и на булавку!..

III

Стояла глубокая осень. Лили дожди, размякла дорога, и Михей Иваныч реже ездил в городок. Другое дело, – придет зима, укатается дорога, а теперь и дороги-то не видно, лужи за лужами, точно мертвое болото протянулось холодной, поблескивающей лентой.

В такие дни на Василия Васильича нападала тоска. Шумный день кончился. Ватага разбрелась по домам, пошла, с книжками в платочках, шлепать по лужам, пробираться перелесками и овражками. А в школе остались сухие комья грязи да тяжелый запах дегтя. Уныло глядят с голых стен географические карты, пятном маячит доска в углу у окна, тянутся ряды парт, мигает лампадка, а у двери, под лампочкой, Анфимыч прилаживает сотую заплатку на полушубок.

И только часики тикают, да дождь вдруг застучит в широкие окна.

В такие часы сильнее сказывается одиночество. Когда еще есть работа, – надо поправить тетрадки, – еще ничего. Незаметно уйдет вечер. Анфимыч соберет ужин и на сон грядущий в сотый раз расскажет, как оторвало ему ногу. Но когда работы не было, – вечер тянулся.

Тогда Василий Васильич выходил в пустой класс, присаживался у столика и думал. Год за годом вставали перед ним и сливались.

…Вот здесь, давно… лет пятнадцать, пожалуй… сидел Огольцов, вихрастый такой. Потом. А кто потом сидел?.. Да, Ручкин… еще у него нос был длинный такой… да, да… «Долгонос». А там вон, у окна – Смолин, Петюнька. Как сочинения-то писал!.. Сам инспектор удивлялся. Теперь у дяди на складе, в Петрограде. Где же ему быть?.. Как время-то ушло… день за днем, – и прожита жизнь, и он все тот же учитель, одинокий; кругом болотистые луга, старенькие избы и ветлы, тот же ворчун Анфимыч, те же томительные вечера и ночи. Так и кончится жизнь под тиканье часиков и стук деревянной ноги Анфимыча.

Да, скоро, скоро придется сказать: «Довольно».

Но разве так-таки ничего и не случилось за эти годы? Ведь он – учитель! Ведь он в этом одиноком домике, на краю села, делал огромное, хотя и незаметное, дело. Он вел к свету тысячи маленьких человечков. Здесь, как в лаборатории, приготовлял он их к жизни.

Десятками приходили они сюда каждую осень, иногда робкие, иногда шумливые и всегда любопытные и не знающие ничего. Они не умели даже говорить как следует. И он пересоздавал их, раскрывал перед ними мир. И с какой жадностью вбирали они новое, что он давал им. И когда приходила пора прощаться со школой, они уже были иными: они глядели иначе, и думали, и говорили, и чувствовали. Они в своих головах несли силы строить жизнь более счастливую, чем жизнь их отцов, в своем сердце уносили горячую любовь к знанию, к родине и людям.

…А как они, его «выпускные», «отборные», слушали его прощальный привет, когда он