Еловые лапы - Иван Сергеевич Шмелев

по сердцу. Учиться, учиться надо, – говорил я себе. И я начал учиться, ночами, урывками. Здоровье-таки порастерял. Год тому сдал экзамен на домашнего учителя. Думал об университете… Помните? «Будешь в университете: сон свершится наяву!» Да, для меня это был сон. Может быть, этот сон и «свершится». Попробовал в газетах работать. Кое-что удалось, зарабатывал гроши. Весной минувшей заболел воспалением легких, провалялся в больнице. И там, когда стал поправляться, лежа на койке, многое вспомнил я, о далеком, хорошем времени. И вспыхнуло во мне что-то! Захотелось опять туда. И ясно так все стало передо мной. И когда вышел из больницы, взял перо и… вот вам – «Свет из тьмы». В один вечер написал. Удалось. Напечатали в видном журнале. Сердцем писал. Но здоровье мое неважно. Доктор советовал бросить город, пожить на вольном воздухе. Но средств нет. Пока решил одно: перебраться в деревню. Найду место в школе где-нибудь, буду учить и учиться, готовиться к университету. Это мечта. Если перо не обмануло меня, буду писать. Весной побываю у Вас. Что будет. Обнимаю Вас крепко-крепко. Если Анфимыч жив еще, – поклон. А за рассказ не браните, – писал, что чувствовал. Ваш П. Смолин».

Василий Васильич сидел задумчивый, поникший.

«Все хорошо, – думал он, – хорошо… Здоровье вот потерял. Может быть, и поправит еще… здесь…»

«Здесь»?

Он поймал себя на этом слове. Где – «здесь»?

И вдруг он почувствовал, что приближается именно то, что он уже давно ждал, что должно было случиться, и хорошо, если случится именно так.

«Да, здесь, в Мокром Лугу, в этой школе. Почему бы и не здесь?»

Он теперь нашел в себе силы сказать себе, чего он ждал последнее время: отдыха, большого, долгого отдыха и смены, надежной смены. Да, пора! Он глядел на свои руки. Они были сухи и дрожали. Он провел по лицу. Оно было также сухо, обтянуто кожей. Он оглянул комнатку. Когда-то, давным-давно, пришел он сюда молодым, а теперь.

– Идет… на смену. Теперь можно и уйти. Господи! Как я устал!..

– Ужинать собрал! – доложил Анфимыч. – Это что же, письмо пришло?

– Да. От него, Анфимыч. На смену, брат, идет.

– Ка-ак?

– На смену, говорю. Мы свое отработали… Пусть теперь они идут, молодые… с новыми силами.

– То есть как так? А вы-то куды?

– Куда!.. Буду на покое жить… пенсию выслужил давно.

– Та-ак. А меня, стало быть… вон?.. Тоже в отставку?.. Та-ак.

– Зачем тебя вон? Ведь ты еще можешь.

– Я-то? Да я. Что у меня нога-то одна! Да я кремневый! Это чернилки-то перемыть, дрова там?.. Да я и смены не желаю никакой. Вот ешшо!.. Сме-на!.. Да теперь на нашу училищу золотого орла повесить надо!.. Про-пе-ча-та-ли!.. Теперь того и жди, что.

– Чего ждать?

– А вот того!.. Беспременно медали дадут!.. Хе-хе. А что?.. И вдруг из Питера с бумагой. А?.. «А где тут у вас такой-сякой, Анфимыч прозывается?.. Хе-хе… на одной ноге?» – «Здесь! Ваше вскородие!» И я будто под козырек. «Ага! – скажет, – поди-ка сюда, любезный!» Раз-два!.. Это, как мне Георгия вручали. «Молодец ты!.. Тебя даже пропечатали?» – «Так точно, ваше сиятельство!» Хе-хе.

«Ну, вот тебе, – скажут, – за труды медаль. Спасибо, брат, тебе за все!» – «Рад старраться, ваше превосходительство!» – «То-то!.. старайся!» Знай наших… хе-хе… Чисто?

– Чудак ты, Анфимыч!

– Ужели ничего и не будет?.. Вам по крайности.

– Будет, будет… что-нибудь да будет.

– Да уж будем надеяться, пока што. Вам вечный паек пойдет. А ежели у меня и вторая нога засвистит, ну, тогда… тогда в хлам… на сухари. Мне что надо? Сухая корка да собачья норка.

Трудно сказать, шутил ли Анфимыч, или и впрямь надеялся. Ведь «пропечатали»! Верно – шутил.

– Ну, а теперь, – Анфимыч подмигнул, – пока бумага-то еще не пришла… надо ужинать да спать.

Ложась «под Африку», Анфимыч долго и особенно осторожно обметал пыль.

– Да-а. Что к чему… а все надыть. И холодище у нас! Топить бы надо пожарче, да дров мало. И мерзнешь… бррр… пар инда идет. На куфне с боков высвистывает, на печи тараканы одолели да клоп. Вот нечистая сила!.. Что бы взять да пропечатать, что, мол, плохо Анфимычу спать. Положим, оно дело привышное. Э-эх-ха-ха-а. На Балканах-то как, бывалыча, шпарило!.. Да то дело молодое, а тут. Ишь ты, облупили окиян-сине-море! Это уж обязательно Кузька шельмец… так и норовит пальцем, р-разбойник. Ишь, карандашом ктой-то жиганул по пустыне.

Он повернул лампочку, лег и накрылся полушубком.

– А про ногу-то ничего не писал. А обещал. – «ногу тебе железную-механическую куплю!» Ну, и так прохожу: чай, не долго.

Когда наутро тихая за ночь школа наполнилась гомоном, Анфимыч держал в дверях речь.

– Да! Она тебе не на то, чтобы чиркать али ковырять!.. Ты учись, как-што. Где там гора какая, али бо ешшо што. Воевать пойдешь, чтобы знаемо было, где облизьяны, где егры там.

– Негры?!.

– Ладно, сказывай! Ты думаешь, ничего я и не понимаю?.. Ну, это, брат, не тово. Обо мне и в книгах писано! Прочитай-ка поди и узнаешь, какой я суть. То-то!..

1908

Праздничные герои

Они заявлялись на Рождество. Может быть, приходили и на Пасху, но на Пасху неудивительно, а на Рождество, когда такие морозы, а они заявлялись в прюнелевых ботинках, в легких пальтишках без пуговиц и каких-то кургузых кофтах и долго не могли говорить с холода, а попрыгивали в кухне, у печки, – это осталось в памяти.

Откуда они являлись и куда уходили? Теперь я знаю, куда идут они и откуда приходят, а тогда… тогда я считал их диковинными и сам хотел бы пойти с ними, в их необыкновенную жизнь.

– А где они живут? – спрашивал я старую няньку.

– За окнами! – говорила она сердито.

За окнами… За окнами – снег, запушившиеся белым деревья, морозное солнце в дыму. Значит, они там, везде?

– А почему у кормилицы сын мошенник?

– Пустая балаболка… – сердилась нянька. – Мороз вон в окошко смотрит.

Смотрю на черные окна в елочках – мороз там. И они там, живущие за окнами. Я ничего не знаю о них, и жалко мне их почему-то, и весело, что они есть и завтра опять придут.

А вот и завтра. Оно пришло после ночной метели, в ярком солнце и крепком морозе. У меня заломило в теплых варежках пальцы и запищали ноги в меховых ботиках, пока я шел от обедни. А они уже подбираются. Вот кто-то шмыгнул