Еловые лапы - Иван Сергеевич Шмелев

– Сегодня школа наша опустеет. Вы уйдете. Останусь я… один. Кто может, не бросайте начатого… учитесь… не забывайте школы… меня, старика. Будьте честны… главное… гм… гм… и вот, ребятки мои… прощайте… гм… гм.

Сладкие, хотя и тяжелые часы!.. И они, бледные и красные от волнения, глазами говорили ему, как они чувствуют тяжесть утраты, и любили его в эти минуты, как никогда.

И вот, еще один, много два года, – и конец.

В один из таких вечеров Василий Васильич сидел в полутемном классе грустный. Анфимыч чинил полушубок. Шумела погода за окнами.

– Ишь, так и бьет!.. Точно черти на кулачки бьются.

– Да-а. Скучно, брат, Анфимыч.

– Скушно!.. Прямо кладбище!.. Связала меня нога. Да будь она у меня, – куда бы я ушел!.. Ты еще! – дунул он на таракана, юркнувшего на стенку. – И холодище же у нас!.. Э-эх!

– Зима идет…

– Зи-ма… И мерзни тут. Нет уж… дай только до весны дожить… я уж… только и видели. Э-эх-ха-ха-а… спать пора.

– Что-то Михей Иваныч нынче запоздал.

– Должно, заночует. Ишь, как раскисло все. Ужинать бы вам, а?.. Каша больно нонеча упрела.

Ветер пробежал по крыше, провалился в трубу и застонал, завыл.

– Так-то вот тоже на Балканах… да… во-о-ет, бывало, метет… у-у… – начал вспоминать Анфимыч.

…Стук-стук…

Кто-то стучал в окно.

– Должно, Михей Иваныч. Погляди, Анфимыч.

Анфимыч вышел и тотчас вернулся с пачкой газет.

– А писем нет?

– Все тут вот!.. Письма! – с сердцем протянул он.

Василий Васильич осмотрел почту; газеты да очередная книжка журнала, выписанного для учительской библиотеки.

– Писем-то опять нет…

– И слава Богу.

Василий Васильич взглянул на Анфимыча.

– Да я кажный день молюсь, чтоб их не было… А то што!.. Тоска!.. Как пришло, так тебе сейчас и думается, и мерещится. Я вон летось получил от товаришша… Пишет, – в банке швейцаром состоит, и жалованья ему пятнадцать рублей!.. Злость меня взяла. Как тресну по георгафии… по нечаянности… гм… кха.

– Так это ты тогда глобус погнул?..

Анфимыч спохватился и развел руками.

– Виноват. Дело прошлое… на Кощенку тогда сказал. Горе одно!..

Василий Васильич поужинал и затворился в комнатке.

Анфимыч постлал себе «под Африкой», но прежде, чем лечь, взял, по обыкновению, тряпку и стал осторожно протирать лепную карту. Хоть он и говорил с некоторым пренебрежением: «георгафия там», «Ахрика тоже», но втайне питал почтение к этим предметам. Они были замысловаты и потому важны.

Обтирая карту, он, по обыкновению, ворчал:

– Та-ак… окиян – сине-море… ишь ты… будто взаправду. Раз – вот тебе и окиян!.. И глы-ыбко же там. Захарова пустынь. И жарища же там!.. Вот где погреться-то. И люди-то там не люди, а арапы… вроде как чо-орные… облизьяны. Э-э-э… ку-у-да?.. По-остой! Вре-ошь!..

Таракан перемахнул через Сахару, проскочил центральной Африкой, на юг, но у мыса Доброй Надежды был схвачен и попал в лампочку.

– Ишь, развелось окаянных!.. О, Господи Исусе… помяни раба твоего Анфима… Морить вот надо.

«А там, гляди, и тараканов нет… – думал он об Африке, укутываясь полушубком. – Там зверь особый… слон… да-а… мыши египетские… фараоны разные. Э-эх-ха-ха-а. А у нас куды лучше. Сейчас тебе зима, а там и весна… да-а… березки там. Хо-ро-шо-о!..»

Но спать ему в эту ночь не пришлось.

IV

Затворившись в комнатке, Василий Васильич надел очки и принялся за газеты. Но не читалось что-то: разболелась голова к погоде, ныли ноги.

«А, право, как холодно. Лучше спать, спать.» Далеко-далеко, на краю села, застучала колотушка.

«Да, журнал еще есть.» – вспомнил он, отвернул обложку и пробежал оглавление.

– «Свет из тьмы». – Это что такое?.. Рассказ.

Заглавие заинтересовало его. Он наскоро, не присаживаясь, нашел страницу, облокотился и стал пробегать.

…«Школа»… Это первое, попавшееся ему на глаза, слово остановило его внимание. Ведь это был его мир.

Было холодно в комнате: через плохо проконопаченные стены проникали холодные струйки. Василий Васильич надел пальтецо, прибавил огня в лампе и принялся за чтение.

А разыгравшийся ветер подвывал в печке, постукивал за стенами, хлестал дождем в стекла. То вдруг затихал, и тогда ясно отдавались удары капель по крыше и шорох воды в водостоке, – точно кто-то монотонно переливал воду за стеной; то вдруг березки начинали царапаться ветками в стекла, просились в тепло, – и вдруг сразу ударялись струйки дождя в окна, бились и плакали, сбегая к земле.

Тонуло село во тьме октябрьской ночи, совсем тонуло.

Но Василий Васильич ничего не слышал: ни дождя, ни воя, ни даже колокола, выбивавшего часы на селе. Он читал.

– Что такое?

Он откинулся, провел по лицу руками и, пораженный, взглянул на темное окно.

– Что это?.. что… «старик-сторож на деревянной ноге?»… Что такое?..

Дождь хлестал в стекла, стучал вьюшкой в трубе. «На деревянной… ноге…» – еще раз прочел Василий Васильич поразившую его фразу. – «Ворчун. Анфимыч». Да, да… так, действительно, так: «ворчун Анфимыч».

Его бросило в пот, все точно замерло в нем, остановилось сердце, расширилось как будто и сразу заколотилось еще сильней. Потрясенный, недоумевающий, оглядывал он свою комнатку, точно отыскивая кого-нибудь спросить, сказать.

Ветер стих сразу. Черное потное окно одно жутко глядело.

…«А там, на стенке, достопамятная карта Африки, предмет неустанной заботы Анфимыча».

– Господи!.. Африка. Да… она… там… да… там.

Он остановился, по его лицу пробежали светлые полосы, широко открылись глаза, и, задыхаясь от волнения, он заговорил уже громко:

– Это… это… мы!!. это наше… наша школа. Господи!.. Это про нас.

Но книга тянула к себе, мертвая и вместе живая.

«…Итак, год за годом уходили в неустанной работе. Сотни маленьких, чужих ему людей приходили к нему, сотни едва умевших говорить, темных, но жаждущих света. И он вел их и создавал… И они уходили… и забывали его…»

– Забывали. Господи!.. Да, забывали… – шептал Василий Васильич.

«…Но не все. Иногда, в грустные осенние вечера, когда кругом было пусто и сонно, когда только дождь постукивал в окна да ветер бился в проулках…»

– Да… да… так… так.

Ветер с яростью застучал вьюшкой и заплакал.

«…Кто-нибудь из его учеников в письме протягивал ему свою руку, – и как луч света…»

Василий Васильич вскочил.

– Кто это? Кто? Кто мог так понять его? Кто мог взять его сердце и прочитать в нем все, все? И муки долгой трудовой жизни, и мимолетные искры радости, и затаенную боль отчаяния?.. Кто?.. Кто приходил к нему в эту комнату и заглянул в его усталые глаза? Кто подслушал тяжкие вздохи в бессонные ночи?..

Чуть не разрывая страницы, он перелистывал и