Развод по-шпионски - Юрий Павлович Валин

К сей достойной особе Ква заглянул попутно, без подготовки и наведения предварительных справок, оттого и впечатление получил весьма яркое.

…дом был небольшой, зажатый меж соседних домовладений, но в принципе, добротный. Хотя и запущенный. Ква стукнул кольцом на воротах.

— Иду! О, горе-то какое, солнце померкло, луна утонула, звезды на прыщи гостьи-Беды ушли, — немедля откликнулись во дворе. — Раз Смерть замарала бумагу счастья, спешу возвысить голос должных скорбей и воспеть память драгоценности ушедшей, нас горько покинувшей!

Малость перегруженный последними заботами и задачами шпионский мозг изумился и попытался свести концы с концами, но не успел — засов лязгнул, выглянула баба: искаженное горем уродливое лицо, текущие по щекам крупные слезы. Горестно замотала головой:

— «Корона» и три «щитка» на горло. Куда? На дом? На Старое? На Геройское? Или на Загородном кладете? Сколько горл возьмете?

— Чего? — от неожиданности глуповато удивился отставной вор.

— Спрашиваю на каком кладбище хороните колос ваш увядший, плод судьбы с ветви сорвавшийся. Одна плакса нужна, двое? Берите четверых, господин, оно прилично будет, лишняя толика искренних слез, чистейшей скорбью налитых, еще никому не мешала, — зачастила хозяйка, явно успевшая оценить добротную куртку гостя. — За четверых умелиц — четыре с половиной «короны», частая выгода и горюющей душе преогромное облегченье.

У Ква в голове, наконец, сошлось: плакальщица, за клиента-заказчика приняла.

— Нет, не по тому горестному делу. Иной вопросец имею.

— Навопросынеотвечаюсплетниневрузаботподомумногозанята, — продемонстрировала умение переходить и на иные виды речи хозяйка, и попыталась захлопнуть ворота.

К этому отставной шпион был готов, придержал сапогом створку и показал «корону».

Хозяйка глянула на монету, оценила новенькую чеканку с юным ликом принца, и умерила нажим на створку ворот:

— Чего вам? Ежели про тот случай с покойным лордом Хренестисом, да испросили мы ему сполна у Неба тишины и землицы воздушной, так я мало чего помню и традицию похоронную блюду, язык не распускаю. Можешь хоть лоб себе о стену разбить, ничего не сболтну, загривок себе дороже.

— Вообще не уперся мне тот уважаемый лорд Хренестис, пусть покойно лежится его костям и крайне добродетельны будут черви на них, — заверил Ква. — Дело у меня краткое, пустяковое, может и на «корону» не потянет.

Он плавно — не в первый раз — оттеснил хозяйку внутрь, во двор. Та явно собралась завизжать, но шпион цыкнул:

— Смолчала! Некогда мне про Небо, загривок и непорочный плач выслушивать.

— Вижу. Спешите вы, — понятливо выдавила баба.

Никаких следов слез на ее лице уже не было, нормальное лицо, не особо искаженное, хотя и напуганное. Да и вообще без печати профессиональной плаксивой истовости на роже, хозяйка оказалась вовсе не престарелой. Бюст в домашнем платье, так и вообще…

— Даже не думай! Заору! Сторож квартальный здесь рядом проживает, после давешнего уже челюсть обратно в череп вернул, прибежит немедля! — пообещала хозяйка, задергивая вырез. — Я приличная женщина!

— И не думаю, — сумрачно заверил Ква. — Я не безумный шмандюк при детях шалить.

Упомянутое дитё смотрело на гостя с любопытством — малый мальчишка, не старше лет двух, сидел на ступеньках дома, привязанный за ногу к кольцу в стене. Вокруг валялись игрушки: стянутые нитками наподобие куколок тряпочки, кусочек деревяшки с красивым фальшивым «серебрением», явно отколотый от парадного гроба. Здесь же среди детских сокровищ красовался и знакомый гостю бронзовый кастет — шикарная цацка, тут что и говорить, нарядно блестит, глаз радует.

— Сколько у тебя? — спросил шпион.

— Трое, — лицо плакальщицы исказилось, теперь, видимо, искренне. — Не продаю! Нужда пусть душит, но не глиста я гнилая, совесть имею.

— Уймись! — зарычал Ква. — У меня самого — четверо, тоже не продаю, не покупаю. По другому делу пришел. Фратта — твой отпрыск?

— Фратта? Да какой он мне сын, эта требуха ослиная, не принятая и на бойню разума из-за запущенной плесени рассудка и гнойного чирья здравого смысла! Этот жук канальный, эта бестолочь, от которой не больше проку чем от осла простокваши, проклятый бездельник, с которого не то что говна, даже робкого пердежа пользы внюхнуть и мечтать нечего! Подобного балбеса Природа меж своих колен еще не выблевывала! При одном воспоминании об этом наказанье шелудивых богов, моя душа чернеет, словно тряпка, коей жопу издохшего голубца вымывали! Чего он натворил-то? — хозяйке явно стало еще страшнее.

— Ничего не натворил. Наоборот. Помог нам парень, пригодился. Могу его к делу пристроить. В море уйдет. Надолго. Сыт будет, денег скопит. Брать его? Плаванье долгое.

Подбородок хозяйки задергался. Плакать и выть забесплатно она явно не умела. «Профдеформацией» такое горе называют особо ученые люди.

— Чего спрашиваете, милорд? Давно он сам по себе шныряет, мне и малых-то засранцев прокормить сложно. Дом в закладе, все на выплату идет. Несчастна шея моей судьбы, кою давят пять жалких пядей веревки проклятого долга уже столько лет! Ну, нету серебра! И куда я старшего сморчка пристрою? В ученики без денег не берут. А на Стражу будет так часто работать, так удавят, не любят у нас таких прислужников закона.

— Это понятно. Отец-то его кто?

— Отец пристойный был человек. Взлетела наша любовь соколом, канула в навоз недоброй судьбы глупой чаечкой. Ушел с Флотом, не вернулся, в битве с руколапыми голову сложил, истинный Герой Севера! Горе горевала, едва жива осталась, мечтала белки из своих глаз вырезать, да нож в слезах не сыскала.

Ква поморщился:

— Что ты мне лепишь? Годами же не сходится.

— Сами что ли за Океан ходили, милорд? Я и вижу, тоже из ранних, спозаранку топорик жизни насадили да наточили, — хозяйка вздохнула. — То мой первый с Командором ушел, сгинул. Фратта от другого мужа. Тоже хороший человек был, нашего кладбищенского ремесла. Щедр душой, дыню сладкой жизненной надежды нес, ронять не думал. Ценили парня, и «деловые», и Стража уважала, душевно он любил покойников.

— Это в каком смысле? — слегка насторожился Ква.

— Так привезут мертвячков, он сгребет сразу пару, ухватит подмышки, несет к бассейну обмывать, приговаривает «сейчас поправим, в приличье приведем, лоску наведем». Крепок был силой, даром что ростом невысок. И обходителен! Что с мертвячками, что с живыми. Всех уважал! Жаль и сам не зажился, — с печалью вздохнула хозяйка. — Сгинул. Видать, прирезал его какой жадюга, в море