Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

и пальто нараспашку. Выбившиеся волосы заиндевели, лица у всех возбужденные, красные. Женщины в ярких полушалках, поверх которых были накинуты большие и тяжелые суконные шали, и от них волнами разносился нафталинный запах.

Размахивая руками, постукивал деревянной ногой дядя Егор — отец Генки Стрижова. Костя-околыш, обняв тетю Нюру за плечи, смеялся во весь малиновый рот и громко топал на ступеньках, стряхивая снег с хромовых сапог.

Дальше шли незнакомые люди, старые и молодые. Мы обрадовались очень, когда увидели аптекаря Серафима. На нем шапка пирогом и черное пальто с воротником из серого каракуля. Рядом с Серафимом шла Манефа Павловна, жена аптекаря. Возле крыльца они замешкались, протирая запотевшие очки. На них зашумев, начали волноваться сзади. Серафим смутился, подхватил жену под руку, и они торопливо протопали по ступенькам.

В воротах ограды показалась наша мать. Мы отпрянули подальше, чтоб она нас не заметила и не отправила домой. Она не заметила, а может, и заметила, да виду не подала. Отец, когда поднялся вслед за матерью на ступеньку, посмотрел в нашу сторону, улыбнулся и потряс головой: мол, нравится, дак глядите, только не упали бы…

Прошли и Колдунья с дядей Володей, и тетя Тина — Генкина мать. Всех соседей пригласили Чернобровы на свадьбу.

Пока мы наблюдали за гостями, лошадей угнали на конный двор, и за оградой сделалось пустынно и неприютно. А мы-то рассчитывали прокатиться на лошадях! Снег пестрел скорлупой от семечек и орехов, разноцветными бумажками от конфет, окурками — будто тут только что был базар. Дорога возле линии сделалась широкой, подтаявшей и комковатой.

А из дома уже вырывался громкоголосый говор и смех. Нам тоже захотелось туда — посмотреть, как бушует свадьба. Но кто нас туда пустит? Генка уцепился за резной наличник, стал карабкаться по строганым доскам и заглядывать в окно. За Генкой полезли и мы, но успевали только заглянуть в окно, как тут же соскальзывали, срывались, и тогда уж карабкались другие.

Все-таки мы успели рассмотреть длинный стол, уставленный бутылками, графинами и тарелками. За столом тесно сидели люди, пили, ели, смеялись и говорили громко, все враз. В дальнем конце стола под громкие выкрики жених то и дело целовал смущенную и счастливую Руфочку, всю в кружевах, шелках и лентах. В доме зажгли свет и окна задернули строчеными подшторниками. Заглядывать стало неинтересно. Лизка подошла к крыльцу и начала важно, как Руфочка, подниматься по ступенькам. И только Лизка успела топнуть ногой, как дверь хлопнула. Лизка пулей вылетела из ограды.

Мы еще потоптались на улице, думая, чем бы заняться. Дом Чернобровых всеми окнами светился в сумерках и был похож на терем. Галка наша захныкала: руки замерзли. Танька Исупова про еду заговорила.

Направились по домам.

На другой день гости и молодые катались на лошадях, мы, осмелев, липли к кошевкам сзади, тоже кричали, смеялись, захваченные всеобщим весельем. Дядя Костя стоял возле свободной кошевки, хлопал по шее вороную кобылицу и улыбался. Приметив нас, поманил к себе пальцем.

Нам объяснять ничего не надо. Со свертками и узелками — Анна Ивановна всех нас оделила за старание гостинцами — повалились мы в кошевку и поехали! Вихрем, как нам показалось, промчались мы по нашей улице, завернули за линию, там прокатились, и, когда стали подворачивать к хлебозаводу, дядя Костя так разогнал лошадь, что кошевка торнулась об угол забора, встала на ребро, и посыпались мы из нее в снег, как котята. Выкарабкались, поглядели вслед кошевке — дядя Костя и не заметил, что растерял нас! Едет себе дальше, еще и песню выкрикивает. Принялись отыскивать да выковыривать из снега свои гостинцы.

…Летом Руфочка уже не перетягивалась в талии поясом, как бывало раньше, не носила ботинки на высоких каблуках, а ходила осторожно, плавно, выпятив вперед живот. Губы у Руфочки распухли, глаза ввалились и покраснели, будто она только что долго и горестно плакала. Куда и красота Руфочкина делась?

Мы глядели на Руфочку и с жалостью и беспокойством думали: все, подходит Руфочкина пора умирать…

Танька Исупова однажды проводила ее жалостливым взглядом, вздохнула по-взрослому и призналась:

— Я никогда замуж не пойду! Я думала замуж — это хорошо. А он, оказывается, какой страшно-ой, замуж-то, ноги тонкие, худые, лицо синее, брюхо большое… Ходит и все реве-от…

Лизка снисходительно посмотрела на сестру, поднялась и прошлась перед нами, смешно переваливаясь с ноги на ногу, как гусиха, — передразнила Руфочку.

Напрасно мы за Руфочку боялись. Не умерла она, а вскоре родила сына и сразу после этого сделалась вроде Анны Ивановны, матери своей, — полная и важная.

ДЯДЯ ЕГОР

У Стрижовых дом был старенький, вросший в землю, с большими окнами и скрипучими половицами. В палисаднике перед домом росли кусты желтой акации. Когда акации зацветали, мы взбирались на невысокую изгородь, обрывали желтенькие мелкие цветочки, ели их, упругие и сладковатые, а после маялись животами. Потом на месте желтых цветочков появлялись тонкие и узкие стручки. Мы опять карабкались на изгородь, нащипывали в подол или в карманы упругих, как проволока, стручков, выколупывали коричневые, как мышиный горох, мелкие ядрышки, откусывали тупой конец стручка, делали свистульки и пищали кто во что горазд с утра до вечера.

Дядя Егор, Генкин отец, раньше работал машинистом паровоза, как дядя Володя Князев, но несколько лет назад угодил под маневрушку и лишился ноги. Тетя Тина, Генкина мать, рассказывала, что когда у дяди Егора отрезало ногу, он лежал и все упрашивал, умолял толпившихся вокруг подать ему ногу. Ногу ему никто не подал, а приехала «скорая помощь» и увезла дядю Егора в больницу. И еще рассказывала тетя Тина, что он до сих пор стонет и мается по ночам оттого, что нестерпимо болит левая нога от самых пальцев до колена, хотя на самом деле ее давно уж нет…

Я слушала эти разговоры, поглядывала на деревяшку дяди Егора, представляла, как он, плачущий и несчастный, умоляет подать ему ногу, и все думала: «Может, плохо сделали люди, что не подали тогда ему ногу? Может, легче было бы, если б подали — не так болела бы она теперь по ночам?..»

И стал дядя Егор портняжничать: шить пальто, полупальто, брюки, костюмы. В переднем углу просторной стрижовской избы стоял длинный, как верстак, стол. На столе, на каменной плитке, — здоровенный чугунный утюг. Перед окном — ножная машинка. Все под рукой.

Перед тем как садиться за машину или кроить материал, дядя Егор надевал поверх рубахи коротенький фартук с большим карманом, пришитым сбоку. В кармане лежали наперстки, спички, кисет с табаком