Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

все безуспешно, мы только мешали друг дружке. В этой игре даже Генке Стрижову было до парней далеко, и потому мы быстро утратили к ней интерес и стали придумывать себе другие занятия и развлечения.

Для начала мы попрыгали через ручей, кто с места, кто с разбега, посидели на рельсах, с возвышения, это значит с линии, посмотрели на шлаковый отвал. Но в ясный день лилово отсвечивающий, горячий шлак не различался, не то что в сумерках. Тогда мы, оставив Нинку и Васютку с парнями, гурьбой отправились в гору, на бывшее татарское кладбище. На нем давным-давно никого не хоронили и уже мало что о кладбище напоминало, однако название осталось. В дальнем его конце, на самом высоком месте, возвышался памятник бойцам, павшим в борьбе с белогвардейцами. Нам нравилось сюда ходить, потому что отсюда видно все далеко вокруг. «Весь город как на ладони!» — говорили взрослые об этом месте. И мы тоже смотрели вокруг и почти всякий раз открывали для себя какие-нибудь изменения, происшедшие в городе: то новый дом, то пепелище от пожара, то небольшое футбольное поле…

По пути мы нарвали медуниц, колокольчиков и подснежников, положили букеты к подножию памятника, постояли, помолчали. После Генка с Ленькой принялись раздумывать вслух о том, кем бы они воевали, если бы были в ту пору взрослыми, — командирами, конечно!

Прибежала Галка.

— А там еще снег! Как горушка! — показала в сторону пологого склона, начинавшегося сразу за памятником и спускавшегося к небольшой речушке.

Ленька с Генкой прервали свои мечты-раздумья. Лизка уставилась на нее с недоверием.

— Ну правда же! — клялась Галка. — Пошли, увидите, если не верите! — И первая побежала к логу.

Снег действительно белой, искристой лентой расстилался вниз, к речке, меж невысоким, густо-зеленым пихтарником, как по аллее. Солнце этого склона почти никогда не достигало, и потому тут всегда долго лежал снег, запав под приземистыми пихтами. Но чтобы так!..

— Как трамплин! Ур-ра! — заорал Генка и первый плюхнулся на снежную полосу, и, подскакивая на скрытых под тонким снегом кочках, задирая вверх то руки, то ноги, с гиком помчался вниз. Мы, не долго раздумывая, тоже ринулись за Генкой.

Что из этого вышло — ни в сказке сказать, ни пером описать!

Ленька со всего маху врезался в густую низкую пихту, не достигнув и половины ската, сильно ободрал спину и теперь морщился и пыхтел, выпрастываясь из слежавшегося под снегом лапника. Лизка подшибла Галку, та заревела, припадая на ушибленную ногу. Мне тоже досталось, но я терпела. Верка Князева склонилась над Танькой Исуповой, что-то ей говорила и отряхивала да разглаживала порванный подол платьишка.

«Трамплин» скоро, прямо на глазах, превратился в оголенную и мокрую заброшенную лесную дорогу с обнажившимися кочками и поврежденным дерном — куда и делась та гладкая, белоснежная полоса?!

Спустились к речке, привели себя в порядок: вымыли обувь, замыли извоженные землей платья и штаны. Порванный Танькин подол Лизка схватила булавкой. Катание не удалось, но все равно получилось интересно: среди лета покатались по снегу!

Поднялись к памятнику, еще немного постояли, посмотрели да и побежали домой. Когда уже спускались с линии, вышел из дома Коля и позвал нас есть. Мы побренчали умывальником и стали шумно размещаться за большим столом, попинывали друг дружку, поталкивали и нетерпеливо ждали еду, чтобы скорее поесть и снова отправиться на улицу до самого вечера! В этот день нас никакими делами не неволили.

Оглядев едоков, мать принялась разливать суп по двум большим чашкам. Галка принесла из кухни кружки, я — деревянные ложки, по пути выбрав среди пегих от времени и бессменного употребления не щербатую, а с целым, не поврежденным носком ложку — для себя.

Шмыгая носом, мы хлебали суп, успевая и в чашке «наступить» на чью-нибудь ложку, если в ней оказывались сразу два кусочка мяса, или счерпнуть в свою. Пунктиры-капли с ложек на пути от чашки с супом уже слились на клеенке в недвижные пока ручейки, а мы хлебали и не обращали на них никакого внимания. Мать уже поставила перед каждым по кружке с молоком и положила по яичку, да еще по две конфетки с красивым оранжевым петушком на обертках!

Мы замерли, увидев лакомства: по целому яичку! Да еще по две конфетки!..

Мать, присев у дальнего конца стола, ласково и как-то весело смотрела на нас. Если замечала, что кто-то из нас собрался отложить ложку, тут же останавливала:

— Доешьте суп-то. Маленько ведь осталось. Опрастывайте чашки и тогда уж за яички принимайтесь. Вон какие вы у нас славные ребята растете! И учитесь хорошо — никто на другой год не остался… Лизка-то с Танькой тоже перешли? И Стрижовские? — Заметив наше оживление, тут же и успокаивала: — Вот и хорошо! Ешьте и отдыхайте. Сегодня у вас праздник!

После обеда мы какое-то время послонялись по ограде. Ленька предложил качаться на качелях. Генка пошарил в карманах, поискал чего-то — не нашел.

— А-а, погодите! Я счас! Счас! — загадочно сказал он. — Ножик-складешок принесу, — и помчался вверх по насыпи, по линии.

Вернулся он скоро, что-то пряча за спиной. Все отошли от качелей, обступили Генку.

— Кто хочет новые ботинки? Лаковые! Ну? Кто? — С вызовом оглядел нас Генка и с пристуком поставил на чурбак черную бутылку.

Лизка тут же встала перед ним и, кивнув на бутылку, спросила:

— Чего принес? За ножиком же бегал! Чего в ней, в бутылке?

— Лак!

— Ла-ак?! Ну-ка, ну-ка! — Она решительно взяла бутылку, вытащила зубами пробку, заглянула в нее, понюхала, мазнула на палец и подняла руку кверху, подержала.

Лак высох. Палец блестел.

— Ну, чего я говорил?! — И, заручившись всеобщим молчаливым согласием, Генка озабоченно произнес: — Кисточку бы надо. У нас нету. — Помолчал. — Может, у вашего Антона есть? Потом бы вымыли и на место положили…

И Галка, быстрая на ногу и самая из нас в таких делах смышленая, поковыряла носком ботинка землю, пошевелила губами и посеменила в избу.

— Чего тебе? — было слышно, как окликнула ее мать, прилегшая отдохнуть.

— Я только попью… да еще куклу свою найду.

— Далеко-то не уходите — искать вас потом! И за малыми присматривайте — не утянулись бы на линию…

— Ла-адно, — заверила ее Галка, осторожно прикрывая за собою дверь в сенки, и с кистью, как со свечкой, горделиво подошла к Генке.

— Во! Молодчина! Как раз то, что надо! — говорил Генка, осматривая длинную кисточку с желтым жестким волосом, зажатым в сплющенном жестяном наконечнике.

Расположились у нас в огороде, у ручья, в укрытии черемух. Для порядка кинули