Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Учительница вернулась к столу, села, посадила на стол перед собой щенка и стала гладить его по мягкой коротенькой шерстке. Слезы кривыми ручейками струились по ее скуластым щекам, задерживаясь в еле заметных темных усиках над верхней губой.

Класс замер. Учительница как-то странно тряхнула головой, рывком притиснула щенка к груди, сильными пальцами разжала ему пасть и, закусив губы, стала проворно ощупывать, шарить во рту. Ребята наблюдали за учительницей. А она, на мгновение замерев, быстро высвободила руку. Щенок коротко взвизгнул Учительница разжала пальцы, и на стол выпал крючок с потемневшим от крови кусочком лески. Класс ожил. Учительница облегченно выдохнула и дрожащими пальцами начала быстро-быстро гладить щенка по мордочке, по лапкам, по пушистому светленькому животу. Другой рукой она все сильнее прижимала его к груди. Затем учительница поднялась и ушла из класса. Уроков в этот день больше не было.

Учительница с тех пор так же приходила на занятия, так же объясняла новый материал, так же спрашивала и ставила отметки в журнал. Только сделалась она неулыбчивой, строже и перестала прощать ученикам даже малые шалости.

Прошло много лет. Теперь это была жилистая усатая старуха. Спроси сейчас хоть у кого на нашей улице — была ли у Бобалихи когда-нибудь семья, дети, — никто не знает, зато все знают собак, которых она приютила. Собак у нее теперь было восемь и разных-преразных: и длинноухих, и вовсе голых, и таких волосатых, что только глаза, как стекляшки, светились из этих зарослей.

Летом Бобалиха под вечер выводила собак и гуляла с ними вдоль линии. В больших карманах старого длинного халата-пыльника у нее всегда лежали кусочки сахара, хлеб и папиросы. Собаки забегали вперед заглядывали хозяйке в глаза и даже «служили» — становились на задние лапки и перебирали в воздухе передними. Бобалиха бормотала что-то грубым голосом и давала той, что «выслужила», кусочек сахару. Иногда она усаживалась подле ручья и дрессировала своих питомцев — клала перед собакой лакомство и говорила: «Фу!», «Пиль!», «Тубо!», «Хоп!» — и еще какие-то странные слова.

Собаки понимали хозяйку и то слизывали сахар и хрумкали его, то глядели на Бобалиху. Мы все запоминали: «Фу!», «Тубо!», «Пиль!», «Хоп!» — и после такие же команды подавали Семке. Но Семка наш ничего не хотел слушать, понимать. Он хотел только сахару или хлеба, прыгал на нас, лаял, повизгивал и вилял хвостом от нетерпения. Иногда за Семку принимался сам Генка, прыгал через бревно, показывал Семке хлеб и заставлял его прыгать так же. Семка не хотел прыгать. Он обегал бревно, иногда попутно задирал ногу, оставляя мокрое место, потом подскакивал к Генке и хватал из руки хлеб. Мы шлепали пса по морде и покрикивали на него. Семка урчал.

Но не только собак привечала у себя Бобалиха. Жили у нее еще две курицы и петух. Курицы эти достались Бобалихе от тети Нюры Исуповой. Как-то решили дядя Костя и тетя Нюра обзавестись хозяйством, начали с инкубаторских цыпушек. Но как они ни выхаживали цыплят, как ни берегли, к осени уцелели только две курочки да петушок. К концу зимы и эти курицы зачахли, обезножели. Вот и предложила тогда тетя Нюра полумертвых птиц Бобалихе.

— Тебе, — говорит, — все одно возиться, а мне недосуг. А не возьмешь — выкину в канаву, так же пропадут.

Ожили курицы у Бобалихи, выросли и, наверное, пуще собак привязались к хозяйке. Та же тетя Нюра рассказывала потом, будто курочки и спят вместе с Бобалихой: пристроятся на спинке кровати, как на насесте, и дремлют. И что несутся они зимой и летом без передышки — породистые оказались.

Может, так оно и было. Но мы у Бобалихи никогда не бывали и видеть этого не могли.

И еще была у Бобалихи корова. Когда и откуда она появилась, мы не знали. Корова махонькая, чуть побольше блиновской козы, длинношерстная какая-то, без рогов и вовсе на других коров не похожая. А доилась хорошо. Летом Бобалиха редко пускала свою корову в стадо, чаще пасла ее сама. Она надевала себе за плечи мешок с лямками, в одну руку брала корзину, другою за веревку вела корову и отправлялась в лес. Когда они возвращались, у коровы, как у вьючного верблюда, по бокам свисали и почти тащились по земле мешки с травой. У самой Бобалихи за спиной тоже набитый травой мешок, а в корзине щавель, ягоды, грибы, цветы — что случалось в ту пору найти в лесу.

Но как ни уставала Бобалиха, с собаками гулять все равно выходила. Только зимой она гуляла с ними помалу. Чаще мы видели, как она, одетая в старый полушубок и подшитые серые валенки, брела из-под горы, с лесопилки, с двумя мешками, наполненными опилками, а то тащила сено, а то и молоко в четвертях несла в диспансер — туберкулезным больным. Причем молоко больным Бобалиха носила так, бесплатно. Это утверждала не только тетя Нюра, а говорили и другие, даже Анна Ивановна Черноброва. Она-то уж знала точно.

Играя на улице дотемна, иногда — правда, редко — мы видели Бобалиху в доброй и чистой одежде. Это означало, что она собралась или навестить своих бывших учеников, потому что у татар будто бы учителя почитаются вслед за родителями, или в гости к знакомым, или в школу — посидеть.

Как-то дядя Костя Исупов привез порожние конские сани и отдал их нам навовсе: катайтесь, мол, на всех хватит! Мы гурьбой, по команде «Раз-два — взяли! Еще взяли!» затаскивали сани на гору, в конец длинного переулка, по которому летом гоняли стадо, кучей валились на них и мчались вниз, до самой линии, с ветром, смехом и визгом.

Однажды в переулке неожиданно появилась Бобалиха. В длинной черной бархатной шубе, в шапке с ушами, завязанными под подбородком, она поднималась в гору нам навстречу. А сани-то уже раскатились, и мы не могли затормозить или повернуть.

Подшибли мы Бобалиху. Она упала на сани поверх нас и так съехала до линии. Только сани остановились — мы врассыпную, кто куда, и сани оставили. Бобалиха долго ворочалась в санях, прежде чем поднялась, а когда поднялась, поглядела по сторонам, видимо отыскивая нас, попробовала сани с собой забрать, нам в наказание. Но они же великущие! Бобалиха от этого отказалась и снова пошла в гору. С тех пор мы стали побаиваться Бобалиху