Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Весь день мы ходили по магазинам и стояли в очередях. Пока вместе ехали в вагоне, люди примелькались друг другу и потом уж занимали очередь один на другого. Я один раз куплю хлеба, на другой раз шапку на глаза натяну, как парнишка, то шалюшку повяжу — чтобы не узнали, не заругали чтоб, что хлеба много покупаю. Наловчилась так. Отец килограмм купит, а я уж целых три! Да еще бабы себе сколько на меня напокупают!

Притомились за день, посидеть охота, отдохнуть. Из вокзала выгоняют. На улице холодно. Попросились к одним в баню. Ничего, пустили. Пошли мы с отцом, бабы за нами увязались. Ночь переночевали, хлеб кусок к куску в чемодан уложили.

Днем на базаре совсем случайно отец на кусочек мануфактуры — мать положила — выменял бутылку постного масла, длинную-длинную. Отец доволен. Я тоже радуюсь: и хлеб, и масло домой привезем! Мы еще день постояли в очередях, еще купили хлеба. Вечером кусочками макали в конопляное масло, зеленое, ароматное, наелись досыта.

Поезд отправлялся наутро, часа в четыре. Отец маленько подремал, а я боялась глаза сомкнуть. В ту ночь много раз поднимался переполох от криков: «Украли!.. Батюшки, весь чисто украли-и! Украли-и-и!» Я сидела на чемодане и крепко держалась за мешок, на котором лежала голова отца.

Началась посадка. Все сбились в кучу, толкали друг дружку, плакали, ругались, протаскивали тяжелые котомки и чемоданы. Один очень толстый и большой мужчина стал подсаживать на подножку, молоденькую девушку с портфелем и чемоданом. Подталкивая ее вперед своей широкой грудью, он свободной рукой приподнимал чемодан, а в другой высоко над головами держал графин с молоком. Девушка проскочила в дверь, но в этот момент кто-то сильно ударил по графину. Графин разбился, и молоком окатило этого огромного человека с головы до ног.

Получилось замешательство, но недолгое. Сутолока возобновилась, и редко кому удавалось протиснуться в вагон. Как отец втолкнул меня — не помню. Посадил он меня, а сам стал пособлять другим бабам подавать котомки. Крик, шум! Эти крики заглушил свисток разом с места тронувшегося поезда. Я, сколько смогла, оттащила мешок и чемодан от двери в сторону и почувствовала, как все сильнее и сильнее начал вздрагивать, раскачиваться и дребезжать вагон: поезд набирал ход.

Вот и хлеба много, даже масло есть, а радости нет ни капельки. И есть больше не хочется, и совсем я не счастливая, хотя так долго о хлебе мечтала и так сильно радовалась поездке.

«Как же папка-то? Где же он? Ой, что же это будет?» — Мне сделалось так страшно, что зуб на зуб не попадал и холод пробирался по спине все выше и глубже. Состав проскрипел тормозами и остановился уже на следующей станции. «Ст. Свеча», — прочитала я трясущимися губами и только собралась выглянуть в дверь, как увидела: вцепившись в поручни, на подножке повис отец. Я почувствовала, как по щекам моим побежали горячие слезы.

— Ну что ты, что ты? Испужалась? — увидев меня, заторопился отец. — Ну, полно, полно, — прижимал он большими руками мою голову к животу. — Я ведь и на ходу прыгать навострился. Я же сцепщик. Бабы на ходу не умеют. Вот и пособлял. Запрыгнул уж в последний вагон… Ну, ладно, ладно, успокойся. Гляди-ко, сколь мы хлеба с тобой раздобыли! Вот мать-то обрадуется.

Отец утер мне ладонью слезы, взял мешок и чемодан, и мы стали пробираться в вагон. Я немного успокоилась, но все равно крепко держалась за отцовский рукав.

Когда мы вернулись домой и когда радость улеглась, приутихла, мать сказала:

— На днях Бобалиха увела свою корову. В больницу отдала. И от денег отказалась. Я, говорит, выживу, больным тяжельше… Пусть, говорит, поправляются. Нюра Исупова сказывала, будто шла Бобалиха из больницы, так всю дорогу слезами улила: разлучаться тяжело, привыкла…

Отец сидел у «буржуйки», исходившей жаром, попыхивал своей большущей цигаркой и в раздумье чуть заметно покачивал головой. Мы притихли. Ждали, что еще скажет мать. А она посидела, на нас, на отца посмотрела, встала и ушла на кухню. Скрипнули возле большого кухонного стола половицы. Мать пошуршала бумагой, потом оделась у порога, сунула под мышку небольшой сверток и вышла из избы. Отец докурил цигарку, кинул окурок в поддувало печки, а нам кивнул: мол, поиграйте, пока спать укладываться рано. Нонче в очередь не идти, хлебушко, слава Богу, есть пока. Помаленьку все наладится…

НАШЕ ПЕРВОЕ ДЕЖУРСТВО

Тем летом, в начале которого был здоровенный ливень и водой унесло у нас из огорода всю землю, а потом до самой поздней осени стояла засушливая жара и свирепствовали пожары, началось дежурство по улице с колотушкой.

Днем пожары случались нечасто, зато редкая ночь проходила спокойно. Много домов, больших и маленьких, сгорело тогда в нашем городке. Особенно поредели бараки на Жилкооперации. И тогда жители уговорились дежурить ночами по очереди, чтобы, в случае чего, поднимать всех и вызывать пожарную команду. И теперь каждый вечер, когда розовое облачко вечерней зари вытягивалось в узенькую полоску и, чуть порябив, медленно растворялось в реке, вокруг делалось тихо и прохладно, наступала пора ночного дежурства.

Раз или два дежурил отец. Следующее дежурство совпало у него с ночной сменой, и тогда ходили с колотушкой мать и Ольга. Но Ольге утром на работу, а матери надо и печь топить, и со скотом управляться, и семью кормить, и делать дела по хозяйству. Кроме того, она до изнеможения уставала, таская с парнями чуть не за три версты землю в огород. Жалко нам сделалось мать и отца. И вызвались мы вместо них с колотушкой дежурить.

Мать обрадовалась. Отец облегченно вздохнул и стал собираться на смену. Узнали другие ребята и тоже стали дежурить по ночам вместо родителей. Да еще уговорились дежурить не поодиночке, а артельно, чтоб не так страшно было. Собирались ребята из четырех домов и дежурили подряд четыре ночи, а дальше уж другие. Мы уже отдежурили две ночи — за Исуповых и за Князевых. Осталось подежурить за нас и за Стрижовых.

Мы вышли из дому, чтобы подождать остальных. И только присели на полянке, как тут же явились Верка Князева и Лизка с Танькой. Не было только Генки. А вот и он перемахнул через ручей и в три прыжка оказался рядом с нами.

Лизка щелкнула колотушкой — и мы отправились на дежурство. Как всегда, сначала пошли в сторону оврага. Когда проходили мимо дома Князевых, нас окликнул дядя