Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

стриженой голове и, встряхиваясь от сдерживаемого смеха, спросила: — Это кто же так форсисто тебя уделал? — Васютка рукой показал в мою сторону. Я ужалась, опустила голову и исподлобья смотрела на них, ждала наказания. — Ах, она-а?! Ну, она дак она… — Васютка, видно, почувствовал что-то неладное, начал хныкать. — Ничего, Василек, ничего! — стала утешать его мама негромко, ласково. — Я тебе завтра тоже ножницы дам, во-от такие большие! И ты ее тоже острижешь, ладно? — Васютка согласно закивал. — А теперь попей молочка, где кружка-то твоя? Вот она, кружка! — приговаривая так, мать нацедила в его посудину молока, подала и велела держать крепко, чтоб не разлилось, и, посмотрев на нас, мимоходом спросила: — Лучше-то ничего не удумали? Изгаляетесь над маленьким… — перехватила в другую руку подойник и, не оглядываясь, ушла в сенки, прикрыв за собою дверь.

Если бы она рассердилась, отругала бы нас или пристращала, мы бы, наверное, разбрелись по домам, и так вот буднично и рано кончился бы первый день летних каникул. Но мать как-то так отнеслась к нашим проделкам, да еще и сама, не удержавшись, посмеялась про себя, что мы, вздохнув облегченно, разошлись в своей фантазии до совершенной отчаянности — такого с нами еще не бывало!

Сначала ловили вырывавшегося из рук Васютку, вертели его, щекотали, хвалили, что он такой послушный оказался и такой красивенький стал. Затем по жеребьевке, набираясь опыта и вкуса в парикмахерском деле, стригли друг дружку. Лизка сбегала за зеркалом и, прислонив его к стене, устроилась на чурбаке, уверенно и до удивления красиво подстригла себе челку, только челку — их с Танькой ни летом, ни зимой не стригли, даже не подстригали. Танька, во избежание неприятностей, плотно, как старушонка, повязалась платком и, усевшись на самый верх бревенчатой горки, с настороженностью и удивлением таращила на всех темные глаза, то и дело прикрывая рот ладошкой, чтоб не вскрикнуть от изумления или не рассмеяться громко.

А мы — кто во что горазд! Я себе вырезала полукруг надо лбом. Хотела тоже только челку, но она все получалась косая. Ленька взялся подровнять ее и такой клок вытеребнул, что получилась плешина. Взялась за дело Лизка, и в результате вышло так, что папке завтра надо будет стричь уж только половину моей головы.

С Галкой вообще сотворили невообразимое: оставили пучок волос на самой макушке, затем вокруг выстригли ободок пальца в два шириной, затем снова оставили полоску волос, а остальные подстригли «под горшок». Получилась самая смешная и модельная прическа. Коля и Володя лишь простригли друг дружке «проборы» от виска до макушки и тем ограничились, со смехом полюбовались на себя и успокоились. Ленька и Генка мудрили, как хотели, над головами двух младших Генкиных братьев, которых он специально для этого уговорил и привел.

Нинку терпеливо и серьезно подстригала под кружок Лизка, то с одного боку заходила, то с другого — все ровняла да подрезала ей волосы и до того доподравнивала, что Нинкина голова сделалась похожа на украинского парубка, как в «Вечерах на хуторе близ Диканьки». У Нинки и характер, и волос мягок, легок и податлив. Она сидела, побалтывала ногами, покорно наклоняла или поворачивала голову, как велели, поглядывала на нас, хохочущих и дурачившихся, и сама тоже смеялась, тоненько, заливисто, неизвестно чему.

Наконец, фантазия иссякла, да и все уже, не считая сестер Исуповых да Верку Князеву, были так до неузнаваемости потешны, как будто находились в комнате смеха. Мы глядели друг на дружку и смеялись до визга, поджимая животы.

Отец не ведал о наших проделках. Он спал перед ночным дежурством. Мама, наверное, слышала наш смех и возню, радовалась, что далеко не убрели и что не бегаем взад-вперед в избу, а играем в ограде. Мы часто, играя, бегали по линии или сидели на рельсах и с высокой насыпи наблюдали городскую жизнь, и она постоянно боялась за нас, даже ругалась — мол, места вам другого нету, на линии играть придумали, — потому что часто ходили слухи: то мужика поездом зарезало, то мальчонка чей-то под поезд угодил и ему отрезало ногу… А в ограде же пускай, мол, хоть на головах ходят, а дома отец подольше поспит перед дежурством — работа у него и так тяжелая да опасная, а в ночное время особенно.

Набегавшись и натешившись вволю, мы и ужин просить не стали, улеглись в прохладном чулане и уснули.

Утром Галка проснулась первая. Посидела какое-то время в теплой постели, позевала, раздумывая, вставать или еще маленько поспать. Посмотрела в одну сторону — на меня, в другую — на Леньку, охнула, а потом засмеялась-закатилась, уткнувшись в одеяло. Ребята заворочались. Я открыла глаза, увидела обкорнанную голову Галки, тоже хихикнула, но тут же вспомнила, что и я не лучше, пощупала свой стриженый лоб — и смеяться мне расхотелось.

— О-о-ой! Это что же мы вчера наделали, дураки-и?.. О-о-ой, и попадет же нам!..

— Ты первая начала! Вот! — ехидно сказала Галка.

— Ну и пусть. А тебя кто просил? Кто? Сама же… Все ведь играли в парикмахерскую, все согласились… — полушепотом, с обидой выговаривала я Галке. — Думаешь, только мне попадет, а тебе нет?..

— А-а, я не боюсь! — беспечно отозвалась Галка. — Вечером все равно папка стричь будет.

— А до вечера как?

— А я до самого вечера спать буду!

— А дома прибираться? А с малышами заниматься кто будет? А есть?

Ленька притаился: или слушал или что-то соображал. А в это время скрипнули ворота в ограде и мимо чулана в избу, не закрыв за собою дверь, прошла тетя Нюра Исупова.

— Здравствуйте! Архиповна! Где ты есть?

— Здравствуй, Нюра, — отозвалась из кухни мать.

— Я ведь чего пришла, Архиповна. Твои спят еще или убежали куда?

— Вроде спят. Не слыхать, чтоб встали. Вчера набегались, сегодня и спят — не в школу.

— Кабы только набегались! Поди и не знаешь, чего вчера оне набедокурили?! Мои дак вон ботинки чем-то насмагозили… Гляжу утром: стоят рядышком обуточки… наши не наши, с виду красивенькие, блестят, как смоль! А поди-ка как обуются, однако тут же и распадутся!.. И Елизаровичу уж не наладить будет… — Мать слушала соседку молча, а мы так затаились, что прямо впились в постель. — Варом ли, смолой ли лакировку навели? На деготь не похоже, да и пахнет от дегтя. Че где взяли, чем намазали?..

— Да лаком! — неожиданно выпалила Галка и тут же получила от Леньки затрещину.

— Ла-аком?! — приотворив дверь в сумрачный чулан, просунула голову тетя Нюра. — Вон оно че! Лаком, значит! А