Ищейка - Наталья Владимировна Бульба

— Ах… — Аграфера вроде как в ужасе закатила глаза и приложила ладонь ко лбу. — Мне прискорбно это слышать, но я, молча, удаляюсь собирать вещи.

— Не торопись, — «остановила» ее Елизавета Николаевна. Вернувшись к туалетному столику, присела на стул. — Во-первых, не забудь отписать Варваре, что мы опять используем ее личину, а то как нагрянет нежданно-негаданно. А во- вторых…

Ищейке требовался якорь — мужчина, который прикроет спину во время поиска.

И этот вопрос Елизавета Николаевна не собиралась пускать на самотек.

Глава 5

В Питер Игнат въехал ранним утром.

Время было хорошим — начинающийся день словно знаменовал собой начало нового пути. Да и погода радовала. Ни ветра, ни дождя и даже ни облачка на прозрачно-голубом небе.

И все было бы просто здорово, если не брать во внимание причину, которая привела его в этот город.

До дома, в котором жили родители, он добрался, когда часы показывали всего лишь начало восьмого, но отец, похоже, смаковавший свою первую утреннюю чашку кофе, стоял у окна, так что когда Игнат поднялся на третий этаж, дверь в квартиру оказалась уже открыта.

— Неожиданно, но — приятно, — Владимир Николаевич отступил на шаг назад, приглашая войти.

Когда Игнат перешагнул через порог, только и успев, что бросить сумку на пол, крепко обнял, словно после долгой разлуки.

Игнат не сопротивлялся, позволяя отцу ощутить себя отцом. Расслабился, принимая не только приветствие, но и ласку. По-мужски грубоватую, но искреннюю.

Родители, к сожалению, не молодели. Несмотря на то, что оба были в неплохой физической форме, да и за здоровьем старались следить, каждая встреча с ними могла оказаться последней. Игнат это понимал, так что был готов закрыть глаза на некоторые вещи, которые раньше, по молодости и глупости, не принимал.

— Мама еще спит? — поинтересовался он, когда отец, напоследок хлопнув ладонью по плечу, отстранился и закрыл за Игнатом дверь.

Как отрезал. Все, что тот тянул за собой.

— У мамы девичник, — добродушно хохотнул Владимир Николаевич. — Вчера встречались с подругами в баньке, а потом до утра продолжили у одной из них. В одиннадцать вечера звонила, сказала, что задержится до утра. Но вряд ли это утро наступит раньше обеда.

— И ты отпустил? — вроде как изумился Игнат, снимая кроссовки.

Игнат родился в Москве, да и большую часть жизни прожил там же, до глубины души пропитавшись духом и ритмом столицы. А вот родители, хоть и были, как и он, коренными москвичами, перебравшись в Питер вдруг стали в нем своими.

Первое время Игнат этому удивлялся, но потом вдруг сам, приезжая к ним в гости, переключался, словно оставляя за чертой города одного Игната, чтобы напялить шкуру другого. И этот другой был вполне аутентичен детищу Петра с его парадными, поребриками, булошными и более современными шавермами.

Вот и сейчас, вроде бы ничего не изменилось, но достаточно оказалось переступить порог родительской квартиры, как в душе что-то сдвинулось. Прекратило быть суматошным, обретя глубокую осмысленность и одухотворенность.

И даже проблема перестала быть таковой, словно вся история этого города с его высокородными интригами, преданностью и предательствами, восхождением на престол и свержениями с него, революциями, героизмом, кровью, болью, верой и верностью, показали всю мелочностью той ситуации, в которой он оказался.

И это было… нет, не странно — правильно, как и должно было быть.

Владимир Николаевич не пропустил его внутренней метаморфозы. Слегка нахмурился и поинтересовался уже серьезно:

— Проблемы? Я могу помочь?

— Ничего, с чем я не смог бы справиться, — легкой улыбкой успокоил его Игнат. — Кофе угостишь?

— С пышками? — Владимир Николаевич принял ответ. Когда Игнат избавился от обуви, — кивнул головой в сторону двери в ванную комнату. — Мой руки, сейчас приготовлю.

Торопить Игната не пришлось, в дороге он не останавливался, так что проголодался до озверинного состояния.

Ему бы что посущественнее, чем кофе с пончиками, называемыми в Питере пышками, но Игнат решил воспользоваться отсутствием матери, чтобы поговорить с отцом об истории с ищейкой.

Без подробностей, конечно, но чтобы осознать всю остроту и многогранность ситуации, отцу должно было хватить и общей картины.

В ванной пахло сандалом — любимый аромат отца. И — лавандой, но это уже были предпочтения матери.

Сколько Игнат себя помнил, во всем, чем они жили и что их окружало, родители всегда находили компромисс, учитывая интересы друг друга. Цвета, ароматы, стили, распорядок дня, места для отдыха, профессиональная деятельность…

Алевтину Андреевну привлекали бирюза, хризантемы, Италия и лавандавые поля Французского Прованса. А еще балет, книги по философии и психологии, и царь-бас Шаляпина.

Владимир Николаевич отдавал предпочтение строгости графитово-серого, любил аромат кедровой хвои и сандала, лучше всего отдыхал в пешем походе где-нибудь на Алтае, а слушал чаще всего джаз. Не говоря уже о том, что был ранней пташкой, примирившейся с присутствием рядом махровой совы.

И так уже сорок с лишним лет. Поженились они, когда обоим было по двадцать. Жизнь, как они говорили, пролетела незаметно — через два года собирались отметить шестидесятипятилетний юбилей.

Кухня встретила его ароматами. И не только кофе, но и сырников, уже задорно скворчавших на сковороде. Ну и мини-бутербродов. Точнее, полосок сыра и копченого мяса, лежавших на небольших кусочках подсушенного белого хлеба. Как раз на пару укусов.

— Подумал, что ты голоден, — не оборачиваясь от плиты, произнес отец.

— И не ошибся, — устало-расслабленно улыбнулся Игнат.

И неважно, что им еще предстоял разговор. Ощущения домашности, предстоящего отдыха и решаемости любых вопросов, с которыми мог сюда прийти, превалировало над всем остальным.

Дом, в котором родители купили квартиру, был старой, еще дореволюционной постройки, но прошел через глобальную реконструкцию с усилением фундамента, перепланировкой помещений и заменой всех инженерных коммуникаций. Так что внешне все выглядело как на переломе девятнадцатого и двадцатого веков, а внутри соответствовало критериям века текущего. Включая просторную кухню и достаточный, чтобы не толкаться в нем, коридор.

— Торопишься? — переложив сырники на тарелку, развернулся к нему отец.

В строгом темно-сером фартуке серебристой вышивкой поварского колпака, надетом поверх легкого спортивного костюма, он выглядел весьма гармонично для кухонного антуража.

— Да, но не очень, — устраиваясь на стуле у круглого стола, обтекаемо ответил Игнат.

С одним из надежных людей, номер которого дал Виталий, Игнат связался еще на подъезде к городу. Благо, Серебряков предупредил, чтобы Игнат не скромничал и звонил тому даже ночью.

Контакт пока не ответил ничего, но обещал перезвонить, как только решит вопрос