Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин

на мою помощь, обитала в каждом углу. Хатка старенькая, трухлявая. Я разозлился на братьев. Могли бы ведь хоть что-то сделать, навести порядок на дворе, в хате. Но что мои упреки? В конце концов, один из них, Шура, действительно болен с детства. Поразило, что в старости тетка очень уж стала похожей на брата — моего отца. В молодости это как-то не бросалось в глаза.

Но больше, чем бедность тетки, взволновало и, пожалуй, возмутило другое.

Корма — село большое, несколько улиц. По улице, на которой я родился, положен асфальт, она стала центральная. И дома на ней выглядели богато.— аккуратные палисадники, покрашенные заборы. А тетка живет на соседней улице, параллельной, которая прежде называлась Давыдовкой, а теперь — Чапаева. Улица эта ближе к пойме, а потому и ниже; огороды там в дождливое лето вымокали, а в сухое давали богатый урожай. Но сама улица, довольно широкая (в Корме все улицы широкие), всегда была зеленой, травяной, на ней паслись гуси. Сейчас улица ошеломила, меня ужасающей запущенностью. Разъезжена машинами на всю ширину — от палисадника до палисадника... Прежние лужи, топкие места заполнены бог знает чем — кусками шифера, бетонным щебнем, старыми шинами... Лето сухое. День жаркий. Даже за моей «Волгой» поднимается туча пыли. Редкие цветы в палисадниках посерели от этой пыли. Серые хаты. Старые, трухлявые, совсем не похожие на те, что стоят в каких-нибудь трехстах метрах по улице Кирова, что называлась когда-то Шкабаровкой (емкие названия давали!) и где положен теперь асфальт.

Проехав по улице, носящей имя легендарного героя гражданской войны, я, кажется, еще глубже понял, почему молодежь убегает из деревни. Действительно, жить на такой улице не хочется. Между прочим, это различие двух соседних улиц даже одного села, одного колхоза — типичный пример показухи.

Относительно того, почему молодежь уезжает даже из лучших хозяйств. Думаю, это, может, единственный в истории человечества случай, когда психология людей, их культурные запросы оказались впереди и выше материальных условий жизни. В деревне. Тут основательно поработали литература и особенно кино и телевидение. Идеализация, лакировка, красота быта, которую мы показывали, дали свой, результат. Положительный.

Но законы диалектики беспощадны. За все надо платить. За стремление людей к красивой жизни, к цивилизации платим спадом сельскохозяйственного производства. Тут выбирай: или Давыдовка и сало, или асфальт, модные босоножки и...

Все чаще завидую людям простым, как та же Ольга Филатовна, которая прожила свои 68 лет без всяческих претензий, в труде, в заботе о других — своих и чужих.

Вчера она поехала на могилу Клавы. Прошло восемь лет, как умерла самая младшая сестра. Ольга, пожалуй, не пропустила ни одного воскресенья, чтоб не побывать на ее могиле. Когда я водил машину, то отсюда, с дачи, подвозил ее на кладбище. Мне это было нелегко. Кладбище производит на меня тяжелое впечатление. Могилы близких людей — а Клава была таким человеком и для меня — вызывают глубокое волнение. Но когда я приезжаю на могилы родителей, Гали один, без посторонних или с людьми, которые не проявляют особых чувств, я не испытываю потрясения. С Ольгой Филатовной — тяжело. Каждый раз она падала перед могилой сестры на колени. А когда начинала любовно и ласково платочком вытирать барельеф на памятнике и целовала бронзовый облик сестры — с полными слез глазами прятался за ближайшие березы, за обелиски. После, когда садился за руль, у меня дрожали руки и я боялся вести машину.

Клаве, которая совсем не помнила матери, Ольга отдавала большую долю своей любви. Да и все старшие проявляли о ней постоянную заботу, но отнюдь не пестили так, как сейчас пестят внуков. Делали все, чтобы девочка не ощущала своего сиротства, но трудиться учили. Клава, взрослая уже, как-то призналась, что сиротой себя почувствовала, когда отец привел в хату мачеху. Мачеха не обижала, но, судя по всем рассказам, два года жизни с ней были для впечатлительной школьницы тяжелыми. Потом война. Она прервала радость учебы. А училась Клава с первого класса очень старательно, и это при том, что после отъезда Ольги и до появления мачехи на ней, ребенке, лежала вся работа по дому: вытопить печь, накормить скотину, кур. Клава мне рассказывала, что во время оккупации ее больше всего пугала мысль, что придется навсегда распрощаться с учебой. Разумеется, страшило и все другое, что творилось вокруг. Но с возвращением домой старших сестер, брата Клава почувствовала себя в безопасности. Они вновь, как прежде, когда она была маленькой, оберегали ее ото всех несчастий. Во всяком случае, она не помнила ситуации, когда бы опасность угрожала непосредственно — кроме, конечно, тех, когда угроза нависала над всей семьей, всеми деревенцами: бомбежки, артобстрелы, сидение в «окопах» в лесу в 1943 году — фронт приближался, и все прятались от карателей, которые, отступая, безжалостно расправлялись с населением. Кстати, часть терюшан не пошла в лес, осталась в деревне. Всех их, сорок восемь человек, немцы загнали в деревянную церковь и сожгли. Не пощадили даже семей полицаев.

Я, находясь в Кандалакше, прочел о зверской акции в Терюхе в статье Ильи Эренбурга и очень сильно переживал. Не разыскав Маши в эвакуации, хотя несколько раз обращался по радио, я догадывался, что переждать военную грозу она могла только в хате отца. К счастью, первое же мое письмо нашло жену: Ольга выловила его на почте и сама принесла Маше (кажется, и писал я Ольге, надеясь, что спаслась она — старшая, беспартийная).

Однако — о Клаве.

Освобождение, кроме всего прочего, дало ей радостную возможность сразу же, той памятной осенью, возобновить учебу в школе. Но снова она осталась в доме только с отцом. Хотя в сараях было пусто, для школьницы забот хватало: печь протопить; что-нибудь сготовить, когда готовить не из чего; прибраться в хате; а весной, в самое ответственное в школе время,— огород обработать, засеять, ведь от выращенного на огороде зависели и сама жизнь, и учеба. Разумеется, по воскресеньям приходила Ольга, пособляла. Более рачительным хозяином стал в оккупацию отец. Но теперь он с прежней страстью углубился в свое счетоводство и чтение книг. В условиях оккупации на нем лежала ответственность за судьбу детей. Но вернулись они к своим профессиям — на почту, в медпунктов школу, и он успокоился: при их трудолюбии проживут и Клаве помогут,— так, наверное, рассуждал старик.

Только зная и помня то время, вдумываясь в него, можно себе представить, как нелегко было пятнадцатилетней девчушке вести хозяйство и учиться. Но училась она на «отлично»,