Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин

съел зубы на бухгалтерском деле, многим молодым счетоводам в районе помогал составлять годовые отчеты, вдруг попросился на отдых. Испугался более масштабной работы, новых форм учета? Возможно. Был в его жизни случай, который, вероятно, и сделал его таким — кристально честным, но и осторожным. А может, человек попросту устал на седьмом десятке.

Пенсии ему не дали. В то время колхозники на государственную пенсию не имели права. Невестка — Надя, жена Николая,— попрекала: «Поработал бы в совхозе, хоть какая пенсия была бы».

Свекор молчал. Молодая хозяйка хотела запрячь его в домашнюю работу. Жаловалась Ольге, Маше: ничего отец не делает. Жалоба, видел я, несправедливая: старик неплохою нянькою стал для ее детей, да и наших летом «пас».

Естественно, что дочери защищали отца перед невесткой: «Надя, он и в молодости мало что делал по хозяйству. Не любил он ковыряться в земле. Больше почитывал. Если бы не матка наша, скверно жилось бы нам».

Жилось им — ох как не сладко! Но жизнь при матери все, кто помнит мать, считают самой счастливой. Их жизнь, судя по многим деталям, явно проходила в бедности. Но дело не в том, бедность ли, богатство. Дети счастливы, когда греет солнце, имя которому — Мать. А Улита Парфеновна была таким солнцем, была Матерью с большой буквы. По характеру она — противоположность мужу. Говорунья. Веселуха. Певунья. Неутомимая труженица. Щедрая душа. На ее плечах держалось все хозяйство, когда жили единолично.

Любую работу Улита делала быстро и ловко, весело. Первой шла с серпом на житной ниве. Получше некоторых мужчин колотила цепом. Искусно веяла, неплохо пахала. Умела вкусно накормить детей и гостей, даже если готовила постное. О доброте Улиты и через двадцать лет после ее смерти рассказывали не только дочки и сын, но и многие соседи — тот же Данила Кротов, жена его Маня.

В то далекое время у немногих терюшан были сады. Азар, который в молодости служил у пана, в определённом смысле был хозяином культурным, образованным и посадил лучший в деревне сад. В 20-е годы он заметно разросся. Думаю, что и Филат перенял у отца садоводческую науку. Зрелость, безусловно, всегда на детство смотрит сквозь розовое увеличительное стекло. Но старшие Галя и Ольга, да и Маша, постоянно восхищались, вспоминая:

«Какой у нас был сад! Ни у кого такого не было. Какие груши! Сейчас таких нету».

Кстати, сад полностью вымерз в зиму 1939/40 годов. Попытки Николая спасти его не дали результатов — гибли деревья. Но Филат продемонстрировал в старости свое умение садовода. Над речкой на чистом наносном песке я построил в начале 50-х годов хату — для Ольги, в благодарность старшей сестре от Маши. Подразумевалось, что летом хата приютит и нашу семью. Тут хорошее место для отдыха: в нескольких метрах от хаты — мелкая, как раз для детей, но тогда еще кристально-прозрачная Терюха, за речкой — прекрасный грибной бор.

Так вот, Филат разбил возле хаты сад. Сельчане удивлялись, посмеивались: да что будет расти на таком песке! А весной это место еще и вода затапливала — пока плотину повыше не построили. Сад, к удивлению людей, вырос. Неплохо плодоносил. Другое дело, что яблок мало доставалось и моей семье, и детям Николая — ими лакомились не только пацаны, но и взрослые хлопцы. И не только терюхские. Гомельчане, приезжавшие на отдых, не стыдились перемахнуть через забор, даже в присутствии хозяев. Искушение — яблоки над речкой! Сад жил, пока был жив садовод. Филат Азарович умер — и опять-таки всем на удивленье, спустя год-другой стали умирать деревья.

Однако — о том старом саде и о щедрости хозяйки его. Улита Парфеновна не могла не отнести яблок, груш, слив, считая это святым своим долгом, в ту хату, где были дети, да не было сада. Люди тянулись к ее доброте, к ее приветливости. Жили недалеко от школы и позажиточнее хозяева, но учителя — все, каких помнят, а тогда они часто менялись,— брали молоко у Кротовой Улиты. Именно брали, а не покупали, потому что за такие продукты, как яблоки и молоко, денег Улита никогда ни с кого не спрашивала — считала подобную торговлю грешной. На базар, конечно, возили и зерно, и масло — надо же одеться и обуться! Но чтобы взять деньги за криночку молока, да еще с учителя, который учит твоих детей,— борони бог! И это при том, что собственная семья вряд ли ела молока вдоволь, во всяком случае, сметану и масло пробовали разве только в праздники.

Много ли осталось таких женщин, как Улита? Добрых и щедрых душ немало среди селянок. Но сужение натурального хозяйства, городской уклад жизни, когда все нужно купить, а если купить, то и продать, изменили психологию наших людей, повернули их в сторону от идеала, о котором мечтали еще мы, комсомольцы 30-х, мечтали все, кто верил в быстрое воспитание нового человека. Не так просто воспитывается он, этот человек! Не так просто, как мы думали,— в силу объективных законов развития нашего общества: например, тот же стремительный рост городского населения не лучшим образом влияет на народную мораль, этику. Нельзя не считаться и с внешним противодействием. Буржуазные идеологи изучили и знают слабости человеческой психологии. Потребительский бум, словно цунами прокатившийся в последние два десятилетия, немало-таки разрушил из того, что было заложено и выстроено в душах людей нашей революционной действительностью. Это, пожалуй, одна из самых серьезных диверсий против коммунистических принципов — самая продуманная и самая незаметная, хитрая. Тут ни одного диверсанта не поймаешь за руку. Все как будто делается само собой. Просто мы не увидели этой волны на стадии ее зарождения и ничего не могли поставить на ее пути, когда, незаметная, как и цунами, она набирала силу. А сейчас мы расчищаем завалы от ее разрушений.

Улита родила семерых детей, шесть из которых сумела сберечь. Сберечь малышей в селянских условиях, в то время, когда лютовали войны, голод, эпидемии разных инфекционных болезней, детских особенно, когда ни о какой профессиональной медицинской помощи не знали и не мечтали,— это великая заслуга матерей наших. Если бы кто-нибудь провел исследование семьи, то, безусловно, пришел бы к выводу, что детская смертность во многом зависела от того, какой была мать. Дети умирали там, где процветала извечная селянская дикость, где ничего не предпринималось, чтобы преодолеть ее: когда женщина-мать относилась к детям по принципу «живы будут» или «бог дал — бог взял»; когда в хате не было выработанного столетиями