Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин

Поначалу думал перемежать воспоминания о нем дневниковыми записями о событиях нашей жизни, происшедших после его кончины. Однако не происходило ничего, что могло бы продолжить его литературную жизнь, его задумки и мысли. Грустно, что люди, которые клялись ему в дружбе, так быстро забывают свои клятвы. Горько.

А теперь — о другом. Возвращаясь к дневнику, я вовсе не намереваюсь записывать события каждого дня, тем более литературные. Бледные они — эти события. Пока что хочу продолжить родословную своей семьи. Но теперь возьму уже линию жены. Судьба скрестила эти две линии — мою и ее, и появилась линия третья — наша, наших детей. Снова-таки не могу не упрекнуть себя за селянское равнодушие к своим предкам: кто они? что за люди? как жили? При жизни отца моей жены Филата Азаровича Кротова у меня была возможность поглубже откопать корни этого древа — наверное, поглубже, чем корни Черноземовых-Шамякиных. Филат был человеком начитанным, любопытным, и я не допускаю, чтоб он да не знал своих дедов, а может, и прадедов. А это уже прапрадеды Маши, ее брата и сестер и прапрапрадеды наших детей.

С интересом читаю «Память» В. Чивилихина. Не очень, однако, верю, что в результате поиска документов о декабристах он докопался, что Николай Мозголевский — прапрадед его жены. Склоняюсь к мысли, что наоборот: прежде открытый этот факт навел его на поиск, который можно назвать подвигом. Прекрасная книга! Прекрасна ее идея: память — главное богатство человека, семьи, народа, нации. Господствующие классы хорошо это понимали и создавали свои родословные, не скупясь на затраты, нанимая летописцев, художников. Особую заботу тут проявила эпоха Возрождения. Стремление сохранить, ее, Память, дало толчок развитию литературы, живописи. Однако они же, власть предержащие, делали все, чтобы укоротить эту память у подвластной черни. И разве не продолжают отдельные люди жить сегодня с короткой памятью и у нас? И это обидно, потому что многие из них по образованию своему, по интеллекту поднялись выше князей, баронов, графов, маркизов, лордов и им подобным.

Осень 1918 года. Время неопределенное, неспокойное. Старый Азар Кротов приводил в порядок яму для зерна. Яма делалась, видать, не только потому, что человек хотел что-то спрятать, утаить от власти. Таков был обычай у нас, на Гомелыцине,— держать зерно в ямах. Даже я помню эти ямы — их делал отец, лесник. Хотя сколько у него было того хлеба?! И никто на этот хлеб не зарился. Да и от соседей яма редко засекречивалась; разве только позже, во время коллективизации, кулаки да твердозаданники маскировали их.

Ямы эти отделывались старательно. Прежде всего выбиралось место, куда не могла подступить вода. Мне, мальцу, яма казалась очень глубокой — во всяком случае, отец спускался в яму и вылезал из нее по лестнице. Имела она форму кринки. И вся, сверху донизу, аккуратно обивалась берестой — так, что песок в зерно не попадал. А если попадал (помню: случилось у кого-то из кравцовцев), то хозяина обговаривали: «Это же тот Прокоп, который жито с землей смешал. Во недотепа!»

Азар вбивал деревянные колки в бересту на дне ямы. И вдруг почувствовал, что кто-то стоит над ним. Поднял голову, успел радостно крикнуть:

«Сынок!» — и упал замертво. Над ямой стоял его сын Филат, которого отец не видел три года,— сын воевал, посланный в окопы первой мировой бойни.

Этот эпизод — правда, каждый по-своему — рассказывали мне и Ма ша, и Ольга, и соседи — в частности, Данила Демьянович Кротов; он чуть помоложе Филата и жив еще, хотя человеку уже лет 85.

Судя по всему, Азар владел небольшим участком земли. В Терюхе вообще не было крупных наделов — тут всегда недоставало пахотных угодий. Деревня лесная, приречная — рядом Сож. Но хотя лес и находился во владении князя Паскевича, именно лес давал терюшанам определенную прибавку к тому, что вырастало на песчаной земле. Терюха — деревня потомственных бондарей. Бочки, бадьи, ведра терюхские всегда шли первым сортом, имели, как теперь сказали бы, знак качества. В 20-30-х годах в Терюхе действовала бондарная артель промышленной кооперации. Славилась на всю округу. Заключаю из рассказов стариков, что это была разумная организация: летом люди работали на земле, зимой заготавливали клепку и мастерили бочки из припасенного в прошлый бондарный сезон и высушенного за лето материала. Тот же Данила Кротов говорил мне: «Терюха жила бедно, но никогда не голодала». Ни в трудном тридцать третьем, когда рядом — в Горностаевке, Семеновке, Кравцовке — были даже случаи со смертельным исходом. Ни во время немецкой оккупации. Правда, Маша рассказывает, как их семья голодала весной 1942 года, до сих пор вспоминает со страхом. Но лес, Терюха (речка) и Сож спасали даже в тот критический период. После, в следующую военную зиму, бондарство помогло создать запас на такую же голодную весну 1943 года. Филат Азарович и его сын Николай делали бочки, Ольга выпрашивала у старосты или у зажиточного соседа коня, и с братом везли эти бочки аж на Украину, в более богатое Заднепровье, и там выменивали на зерно. А Маше выпало вообще тяжелое и рискованное дело: коня на каждый раз не напросишься, и она на санках везла бочки и бадьи в Новобелицу на рынок — за двадцать километров. Везла на себе. Везла по шоссе Гомель — Чернигов, по которому ходили немецкие военные машины.

О жизни военного времени я написал «Тревожное счастье». Все детали тогдашнего быта подсказаны мне историей Терюхи и конкретно семьи Кротовых.

Несколько слов о бондарстве. Меня восхищало, как ловко мастерили бочки Данила, Филат и молодой еще в то время Николай. Это казалось высоким творчеством, искусством. Лучших бочек, чем сделанные этими и другими терюхскими мастерами, я не встречал ни в одном районе Белоруссии. Разве что далеко от нее — в винных подвалах Крыма, Молдавии, Болгарии, Югославии, которые посетил.

Филат Азарович был человеком интересным, но противоречивым до парадоксальности. Он многое умел: и бочку сделать самую лучшую, и хозяйство вести почти по-научному — для своего времени, соседи нередко обращались к нему за советами. Но вместе с тем селянином, хозяином, как вспоминают дети, он был далеко не лучшим. Неизвестно, в силу каких генетических законов, но человек этот был запрограммирован на умственный труд. Думаю, если бы ему удалось получить хотя бы среднее образование, из него получился бы серьезный интеллектуальный работник. Учитель — наверняка. Притом любил он одинаково и