Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин

А вот кино почему-то не любил, хотя, блуждая по городу, часто заглядывал в кинотеатры — возможно, погреться, отдохнуть.

«Что же ты смотрел?»

«Да так, ерунду».

По-видимому, трудно ему было при современном киномонтаже выстроить сквозной сюжет.

Поначалу сходил из дому на целый день, а потом стал пропадать и по вечерам.

Маша шутила:

«Вы случайно вдову себе какую не нашли?»

Отец загадочно усмехается и вдруг просит:

«Выпиши мне, сын, «Советский цирк»».

Таня зашлась от хохота:

«Цирк? Зачем вам цирк?»

А я сразу догадался, где отец бывает по вечерам. В то время подписка на журналы шла туго, и каждое учреждение вело пропаганду своего издания. На следующий день я предложил Тане и Саше погулять возле цирка перед началом представления: не ходит ли дед в цирк?

Вернулись дети — смеются: в цирке дед, он там свой человек, все билетерши его знают.

Признался отец немного растерянно, что недели две уже каждый вечер бывает в цирке — так увлекло его это искусство.

У старого лесника, инвалида, была уйма болезней. Я раздобыл путевку. Поехал отец в Сочи ранней весной. Я боялся, что санаторная жизнь ему не придется по нраву. Ошибся. Человек впервые увидел море, и оно очаровало его. Об этом отец писал в письмах. Жаль, что они не сохранились. Письма он писать не очень любил, и те, что присылал из лесу, несли на себе печать несерьезности, изобличали в отце человека, склонного к юмору. О чем-нибудь важном он сообщал кратко. А вот как учился ездить на мотоцикле или как его кобыла свалилась в колодец и ее вытаскивали всем поселком — это он расписывал подробно, на нескольких страницах. Из Сочи он присылал письма серьезные и в каждом благодарил, что отправили его на курорт.

Вообще отец любил ездить. Мать рассказывала: когда вышел на пенсию, редко засиживался дома — чуть не каждый день то в Новозыбкове, то в Добруше, то в Гомеле.

«Чего ты не видел в том Добруше? Тысячу раз был».

«А так... пива выпью».

Это было трудно понять. Безусловно, не ради пива ехал он под вечер к Гале — на велосипеде или на мопеде, ночевал у нее, поднимался в пять утра, рабочим поездом добирался до Добруша и возвращался в шесть вечера. На велосипеде ему, по-видимому, было неудобно ездить — с короткой ногой. А мопед полюбил, хотя под хмельком на лесной дороге падал с него. «Как загремел, так всю харю ободрал»,— с беспощадным юмором рассказывал. Просил меня купить ему мотоцикл. Но мать отговаривала: «Не покупай, Иван. Разобьется, дурень».

В последнее время отцу стало тяжело ездить — задыхался. Болезнь вынудила его сидеть дома, и это развило в нем придирчивость, раздражительность, недовольство всеми. Особой щедростью он и прежде не отличался — не то, что мать, а к концу жизни его чрезмерная бережливость переросла в скупость. Спрятал на чердаке в мякине яблоки — и они погнили. Прятал деньги — их находили после его смерти в разных местах. Подрался с зятем, который хотел забрать часть выкопанной бульбы; они с Галей засеяли огород и, естественно, имели право на свою долю урожая. А когда зять перестал навещать, отец переживал и мне жаловался на него: «Во заелся, больного отца не может проведать».

А мать жаловалась на отца, но как-то по-своему, по-женски, потому что одновременно и жалела, чувствуя его беспомощность. Она, пожалуй, правильно объясняла его душевное, состояние: «Ето он бесится, что не нужен никому. Было как — полная хата людей каждый божий день. А теперь — редко кто из соседей зайдет».

Ощущение своей ненужности — страшная штука. Но это — беда, пожалуй, каждого старика. Усталый — сначала отец ждал пенсии, потом развлекал себя «экскурсиями», как называл он свои поездки, а когда и ездить стало тяжело, страдал.

В декабре 1965 года отец попал в добрушскую больницу. В больнице он и до того лежал не однажды. Но в этот раз у меня возникло тревожное предчувствие. Я собирался поехать. Но все как-то не мог вырваться: конец года — дела, дела. Успокоило, наверное, и то, что отец сам позвонил из больницы и говорил бодрым голосом.

«Как ты там?»

«Да ничего, сын».

Я тут же побеседовал с его лечащим врачом.

«Что вам сказать? Болезней у него — целый букет. Старость».

В предновогодний вечер я, веселый, радостный, пошел в ГУМ — покупать детям подарки. Протолкался долго — предновогодние очереди. Возвратился домой и с порога по тому, как тихо сидели дети, почувствовал: что-то случилось. Глянул на Машу — догадался.

«Отец?»

«Отец».

И стало мне очень больно. Я зарыдал.

Ехали с Машей в пустом вагоне. Проводники встречали Новый год. Было холодно и неуютно. Спать не мог. Боль притупилась, но, словно туман, накатила апатичная грусть ш казалось, что я хороню половину своей души.

В Гомеле понервничал: Новый год, учреждения закрыты, и негде попросить машину, а таксисты, отработав бурную ночь, отказываются ехать за полсотни километров. Направился в парк и чуть упросил диспетчера.

Дома поразила мать своим спокойствием. Покойника еще не привезли, в хате все оставалось по-прежнему, и мать буднично занималась своими домашними делами и рассказывала больше о живом, о живущих. А если об отце, то снова-таки о живом. Так вот всегда было раньше, когда я приезжал, а отец ходил где-то по лесу.

«Перед тем как собраться в больницу, долго чистил ружье. «Зачем тебе ето ружье?» — «С собой возьму, а то зятю отдашь». Дразнился так. А сам же и отвез ружье Гале (зятю опять же), когда ехал в Добруш. «Может, боялся, что украдут его в хате — я по вечерам к соседям хожу».

Мать не понимала, я понимал: ружье — пожалуй, единственная вещь, которая напоминала отцу о сорокалетней службе в лесу. Дорогая вещь. Мать как-то удивленно-испуганно глянула на своего Петра в гробу. И тут же ей стало плохо. Не могла стоять. Я, сестры, Маша боялись за нее, не давали подниматься. Не пустили на кладбище.

Похоронили Петра Миновича Шамякина 2 января 1966 года. Я хотел, чтобы до самого лесного кладбища, на котором он пожелал лежать, мы шли следом за машиной, чтобы долгим был последний путь отца по лесу. Но дорога была зимняя, скользкая. Лесники убедили меня, что так и дотемна не дойдем — шесть километров!

Три лесника пришли с ружьями и дали залп над могилой — похоронили, как солдата. Кстати, и рядом с солдатом.

Август 1983 года