Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин

математику, и литературу, и географию, и историю. С образованием в объеме церковноприходской школы молодой Филат Кротов в первые послереволюционные годы считался первым грамотеем волости. Работал он поначалу писарем, потом — продавцом магазина, счетоводом, бухгалтером. Сельчане его уважали. Но душой общества, лидером хотя бы небольшой группы людей никогда не был из-за своей молчаливости. Его уважали и... боялись. Собственные дети боялись, хотя в то же время утверждают, что голос на кого-нибудь он повышал очень редко. Отца нет — дети ходят на головах; материн рушник не только не утихомиривал их, наоборот — словно подстегивал к новым проказам. Отец пришел из конторы — дети шмыгают на печь, как мыши, и там не пикнут. Маша признается: «Мы с нетерпением ждали, чтоб он куда-нибудь ушел, и радовались, когда за ним закрывалась дверь».

Или еще рассказывают. Старшая дочь Галя была уже невестой. По очереди собирались на вечерки — то в хате одной, то другой девчины. У Гали, хохотушки, выдумщицы, гуляли весело... если не было отца. Мать выходила на улицу и стояла на морозе — подстерегала возвращающегося мужа, просила его обойтись поласковей с молодыми.

Филат входил в хату, очень вежливо здоровался, пытался даже пошутить, чтоб поддержать веселье. Оно, однако, враз потухало. Хлопцы по одному выскакивали из хаты, за ними чередой высыпали девчата. Галя плакала, упрекала отца. Он и сам переживал, но понимала это одна Улита — его жена.

Молчаливость Филата доходила до невероятного, пожалуй, до абсурда.

В начале войны 48-летнего запасника призвали в армию. Но часть не успела, по сути, сформироваться. Невооруженные и необученные (когда они служили в армии!) запасники стали разбегаться где-то возле Калинковичей. Русские, украинцы пошли дальше. А такие, как Филат, естественно, направились домой. В отцовскую хату вернулись дети: дочки (кто откуда — из Гомеля, из Речицы, из Тереховки), Коля, который год тому назад окончил ФЗУ электриков и работал в Западной. Возвращение детей вынудило вторую жену Филата (вдовец женился три года тому назад) уйти из хаты — у нее там же, в Терюхе, был свой двор, своя дочь. Но это — отдельная тема, уже использованная мной с необходимой трансформацией в художественных произведениях. Сейчас могу, пожалуй, только отметить, что и тут проявилась житейская мудрость Филата: никакого конфликта из-за того, что дети «вытеснили» мачеху, не возникло. Как вспоминают Маша и Ольга, отец не сказал ни слова. Отец молчал. Молчать этот человек умел не час и не два, не день — многие годы.

Филат Азарович неожиданно подался в писаря. Должность почти символическая, потому что волости в Терюхе не было, начальствовал один староста. Писарь при старосте. Но все равно — служба у немцев! Дочки и сын, комсомольцы, настоящие патриоты, решительно запротестовали: брось эту службу! Но отец несколько месяцев проявлял непонятное упрямство. А потом, когда уже вроде бы успокоились дети, смирились деревенцы — лучше иметь писарем своего человека, честного и справедливого, который будет переписывать скот, выдавать справки, чем какого-нибудь гада или пьяницу,— Филат от должности своей вдруг отказалря и не изменил решения, сколько ни уговаривали его «представители власти».

Когда осенью 1943 года местность освободили, советские органы вызвали Филата на допрос. Снова дрожали дети: посадят отца за службу у немцев. И отца было жаль, и позора страшились. Однако на второй или третий день отец вернулся.

«Что вам сказали, папа?»

«Ничего не сказали».

«А о чем спрашивали?»

«А ни о чем. Как мы жили тут».

«О службе вашей писарем спрашивали?»

«Спрашивали».

«Ну и что?»

«А ничего».

Филат Азарович вернулся на свою довоенную должность колхозного счетовода. Сейчас в колхозных бухгалтериях сидят по нескольку человек со специальным образованием. А тогда один человек с четырехклассным образованием, которого официально и неофициально называли счетоводом, вел учет трудодней, продукции, денег. Как работал Филат Кротов, об этом я расскажу чуть ниже, приведя, пожалуй, комический случай. Тут же отмечу, что трудился он с необычайной честностью. Я не однажды слышал от старших терюшан: «Такого, Петрович, бухгалтера, как ваш тесть Филат, не было и не будет. Теперь их в совхозной конторе — десять человек, институты пооканчивали, а того не делают, что он один делал».

И снова — о молчаливости. Писарская служба аукнулась спустя лет пять после войны. Притом необычным образом — не самому старику, а сыну его Николаю. Призванный в армию в 1943 году, Коля стал бесстрашным разведчиком. Его вылазки за «языками» — тема для повести. Жалею, что не сумел использовать его рассказы. Как не добрался и до событий на передовой, до фронтовиков. Хлопца трижды ранило, и довольно серьезно. Будучи инвалидом, получая пенсию, честно работал в колхозе, на ферме в поле. Стал заведующим фермой крупного рогатого скота. Его рекомендовали в партию, единогласно приняли на собрании колхозной организации. Поехал на бюро райкома. Все идет как должно. И вдруг вопрос чрезмерно бдительного начальника милиции или прокурора — не помню точно: «Это вы сын того Кротова, который был писарем при немцах?» В то время одного такого вопроса было достаточно. Отложить!

Вернулся Коля из Тереховки в большой обиде на отца. Подвыпил — и давай попрекать его, словами, слишком даже жестокими. В этой семье к отцу относились уважительно, да и друг к другу — тоже, Коля был исключением, и сестры простили ему — инвалид, калека.

И снова Филат ничего не рассказал. Одно только и твердил:

«Ничего, сын, уладится...»

Уладилось, разумеется. Николая уже спустя несколько месяцев повторно вызвали на бюро. Правда, он побоялся и не поехал. Года на два или на три затянулось его вступление в партию.

А где-то уже в 50-х годах (семья моя отдыхала там без меня, и я жалею об этом) приехал в Терюху из Москвы (кажется, с семьей) человек и стал расспрашивать, жив ли Филат Азарович. Жив. И поведал гость терюшанам, как в 1941 году их односельчанин спасал его и еще одного офицера — раненых: три месяца прятал в лесу, кормил, лечил. Люди не удивились — сколько их было, таких случаев! Да и Филата хорошо знали. Дети удивились: почему отец за столько лет и словом не обмолвился о своем подвиге? Чтоб получать от старосты «натуру» — хлеб, бульбу, овощи и кормить окруженцев, потому что из дому нечего было взять, да и раскрылось бы это быстро, пришлось бы объясняться,— и пошел он в писаря. Так зачем же знать об этом лишним людям — пусть себе и детям?! Молодые, невыдержанные.

Филата Азаровича смутила благодарность человека, которому когда-то