Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин

Этот сюжет я долго «обкатывал», но так и не реализовал, потому что был написан Карп Маевский,— близкие узнавали характер тестя и в этом образе, и в других персонажах. Тут, в небольшом рассказе «Чудак-человек», полностью отсутствует вымысел. Но этот факт, рассказанный мною Андрею Макаенку, друга моего не просто профессионально заинтересовал, но по-человечески взволновал. Конечно, Терешка Колобок из его «Трибунала» мало похож на молчаливого, серьезного грамотея Филата Кротова, однако не сомневаюсь, что сюжет трагикомедии в чем-то обязан этой житейской истории — по-своему типичной и по-своему необычайной.

Как работал Филат счетоводом? Вот — тот случай, который терюшане рассказывали мне, как анекдот,— со смехом. Прислали нового председателя, «чужака», откуда-то из района. Человеком он оказался тертым — из тех, что на одном месте долго не задерживаются. Сам по себе он мог быть и неплохим работником, но тогдашняя бедность и бесконтрольность портили слабых людей — они быстро начинали путать, где свой карман, а где колхозный.

Председатель сразу пошел на дипломатическое сближение со счетоводом:

«Ну, Азарович, будем работать так, чтоб не подводить друг друга».

«А как же»,— согласился старик.

Председатель не воровал — выписывал для своих нужд машину досок (у колхоза были и свой лес и пилорама), мешок гречки, меру огурцов, капусты. Явно рассчитывал, что счетовод оформит ему все это по примеру других колхозов, где он перед тем работал. Филат Азарович действительно оформлял, но — как должно, по закону. Короче говоря, когда были подведены годовые итоги для оплаты на трудодни и обнародован отчет, оказалось, что не колхоз должен председателю, а председатель — колхозу, даже по себестоимости продукции, довольно большую сумму.

Председатель забыл о вежливости, законности и тут же выгнал строптивого помощника. На этом, дурень, и погорел. Нашлись люди, которые информировали райком партии. Сам Филат Азарович никогда не жаловался. Однако, не будучи борцом за правду, он честно исполнял законы правды. Я сказал бы, он по-евангельски относился к такой категории, как человеческая порядочность.

Райком оперативно разобрался в ситуации, и очень скоро собрание колхозников без благодарности распрощалось с председателем, а счетовода возвратило на прежнее место...

Но при всем том, что этот человек больше знал, чем другие селяне, и на дворе у него водилась разная живность, хозяйство собственное он вел далеко не лучшим образом. Он не интересовался им — в деревенском понимании. Парадоксально? А есть ли непарадоксальный человеческий характер?

«Всю жизнь отец любил одно — читать»,— соглашаются между собой дети, старшие. И, пожалуй, только младшая, Клава, которая после освобождения, когда все опять разъехались, а она, четырнадцатилетняя, осталась с отцом одна, считала, что отец умел делать все — даже то, что в деревне, как правило, лежит на женщинах. Старшие сестры, соглашаясь с ней, припоминали, что во время оккупации в нем пробудился селянин и его бережливость порой перерастала в скупость, в которой прежде никто Филата не мог упрекнуть. Не трудно понять человека, несшего ответственность за большую семью. Никто из детей ведь не работал ни фельдшером, ни учителем, ни почтовиком, ни электриком. Расстараться на пропитание, на жизнь можно было только на земле (землю в Терюхе разделили в самом начале оккупации) или промышляя давним ремеслом — выпросить у лесника или украсть дуб-другой и сделать бочку.

Рассказывают, что Филат заимел делянку в лесу и очень хотел ее раскорчевать, засеять просом. Трудился он сам до изнеможения и детей принуждал. Но работа эта дьявольски трудная (я помню ее с малых лет), и обессиленные за голодную зиму молодые женщины, при всем их желании иметь лишний мешок проса, в буквальном смысле, забастовали.

Отец сдался, только упрекнул:

«Люди корчуют, а мы не можем. Белоручки!»

И — в другой раз:

«Люди сало едят, а у нас куска хлеба нету».

Нашлись в селе хозяйства, что и во время оккупации умели оплачиваться: приобрели коней, держали коров, «арендовали» землю у тех, у кого сил не хватало ее обрабатывать или нечем было засеять.

О Филатовой селянской бережливости в ту нелегкую пору рассказывают следующий эпизод — трагикомический.

В Терюхе квартировала итальянская часть. Солдат пришел на кротовский двор, намереваясь реквизировать единственного кабанчика. И тут случилось невероятное: пятидесятилетний Филат, маленький, худенький человек, набросился с кулаками на откормленного оккупанта. Ольга с Машей увидели эту ужасную для них сцену, когда на крик итальянца во двор вбежали другие солдаты. Дочери обомлели: всё — убьют отца. Но итальянцы — веселый народ! — окружили драчунов, катающихся в песке, в курином помете, хлопали в ладони и кричали «брависсимо!» то своему другу, то селянину — в зависимости от того, кто кого подминал под себя.

Кабанчика отец-таки спас. В тот раз. Но несколько дней спустя итальянцы все равно стащили его. Веселые и гуманные, они в то же время были отменными ворами. Немцы нагло, открыто грабили, итальянцы тайком крали — должно быть, видя в этом что-то наподобие спортивной игры. И родные, и соседи единодушны: сцепись вот так наш человек с немцем — пощады ему не было бы, верная смерть ждала, и не исключено — мучительная.

После того как раскрылась история со спасением наших офицеров, Филат Азарович однажды под настроение (только мне) рассказал о своих связях с партизанами. Человек начитанный, он хорошо понимал, какие детали меня, писателя, заинтересуют. И поведал, как темной осенней ночью вел группу из-под Шарпиловки в Грабовку (это километров пятнадцать и всё лесом), помог им перейти железную дорогу Гомель — Чернигов. Люди были без сил, шли, наверное, с самого Полесья, переправлялись через Днепр, Сож. В благодарность командир похвалил Филата Азаровича:

«Ну, дед, ты — как сова. В такой темноте лесные дороги видишь!»

Однако не помню, чтобы тесть рассказывал, каким же образом он, терюшанин, попал под Шарпиловку и связался с этой группой — значит, кто-то, может, из местных партизан знал проводника раньше. Не сомневаюсь, что в силу молчаливости старик далеко не все поведал и мне.

Я заметил, что если Филат Азарович точно чего-то не знал или в чем-то не был уверен,— об этом никогда не говорил. Наверное, и тут сказывалась все та же преданность правде. Человек страшно любил романы (Дюма для него был богом), но сам никогда не позволил себе пофантазировать, высказать догадку, удовлетвориться вымыслом, полуправдой.

Когда колхозы двух сельсоветов, Терюхского и Кравцовского, были реорганизованы в совхоз, Филат Азарович, который