Зверь в моем замке - Элейн Торн

разбивались о скалы, вздымая тучи ледяных брызг. Дни сделались короткими и серыми, а ночи — долгими и морозными. В замке стало ещё холоднее, чем обычно: сквозняки гуляли по коридорам, и даже камины, которые топили, не жалея дров, не могли прогнать сырость, засевшую в древних камнях.

Но Лианна почти не замечала холода. Её грела тайна. Каждую ночь, когда замок затихал и луна поднималась над старым дубом, Эйнар приходил в её покои. Теперь он делал это почти не таясь. Когда пустая камера обнаружилась, стражники доложили графу — и тот лишь отмахнулся.

— Волчонок слаб, — произнёс он равнодушно, глядя в окно на заснеженные скалы. — Сгинет в ледяных пустынях, как все его сородичи.

Никто не искал беглеца. Никто не рыскал по замку. Всем было всё равно. И это равнодушие стало для Эйнара лучшей защитой.

Однако оставаться в замке просто так, прячась по углам, было опасно. Слишком много глаз, слишком много ушей. И тогда Лианна придумала план — смелый, но единственно возможный. Если волка не ищут, он может ходить у всех на виду.

Краску раздобыла Эльза — сама того не зная. Лианна сказала ей, что хочет подкрасить старую шаль в чёрный цвет, и служанка, не задавая лишних вопросов, принесла из кладовой пузырёк с краской, которой пользовались для окраски тканей. Лианна передала его Эйнару, и через день белые волосы исчезли, сменившись иссиня-чёрными, как вороново крыло. Это изменило его до неузнаваемости. Без лунного ореола вокруг головы он казался старше, проще, незаметнее — обычный темноволосый юноша, каких много.

Одежда была проста: грубая льняная рубаха, шерстяная туника, стёганый жилет, замшевая куртка оторочена мехом зайца. Все что носила прислуга. В замке появился новый работник. Никто не удивился: перед зимой всегда набирали лишних людей — чистить снег, колоть дрова, помогать на кухне. Парень назвался Арном и сказал, что пришёл с восточных деревень искать работу. У него не было рекомендаций, но он был силён, молчалив и работал усердно. Таких брали охотно. Молодым кухаркам Арн приглянулся сразу: высокий, плечистый, с иссиня-чёрными волосами и голубыми глазами, которые на свету отливали сапфиром. Девушки наперебой подкладывали ему лучшие куски, смеялись его коротким ответам, поправляли волосы и бросали на него долгие взгляды из-под ресниц.

Эйнар принимал их внимание спокойно. Он научился у Лианны — за эти месяцы — как держаться с людьми. Улыбался в ответ на шутки, поддерживал разговор, если к нему обращались, даже пару раз помог разгрузить мешки с мукой, за что получил от поварихи лишний кусок пирога. Но дальше этого дело не шло. Девушки, как ни старались, не могли пробиться сквозь ту невидимую стену, что он выстроил вокруг себя. Он был вежлив, но равнодушен. Внимателен, но холоден. Его сердце было занято — без остатка, без надежды на то, что кто-то другой сможет занять в нём место.

Эйнар спал в каморке при кухне — той самой, что соседствовала с каморкой Кайла, — днём колол дрова, таскал воду, чистил стойла. Даже стражники, которые когда-то швыряли ему объедки, проходили мимо, не оборачиваясь. А по ночам, когда замок затихал, Арн исчезал — и появлялся Эйнар. Он больше не крался по коридорам, как тень: теперь у него были ключи от некоторых дверей и законное право ходить по замку. Подняться в восточное крыло под предлогом, что нужно проверить печи, было проще простого.

И он приходил к Лианне. Почти каждую ночь. Садился на ковёр у камина, стягивал с головы капюшон, и в отсветах огня его волосы отливали синевой, а глаза блестели, как два сапфира. Он больше не был узником. Он был свободен — настолько, насколько это вообще возможно для оборотня в человеческом замке. И Лианна, глядя на него, думала: может быть, всё обойдётся. Может быть, они продержатся до весны а может Эйнар останется с ней навсегда. Думала что зверь никогда не проснется.

Но зверь не спал внутри Эйнара. Он только просыпался.

Они сидели у камина, на старом ковре, среди подушек, и говорили обо всём на свете. Эйнар читал уже почти свободно, и Лианна приносила ему книги из библиотеки. Он проглатывал их одну за другой, как голодный проглатывает хлеб, и просил ещё. Истории о древних королях, сказки, толмуты великих полководцев, — всё шло в дело. А когда книги заканчивались, они просто говорили. О море. О лесе. О том, что там, за горизонтом, лежат земли, где не бывает зимы.

Лианна не могла признаться ему в том, что чувствовала. Это было слишком большое, слишком важное, чтобы облечь в слова. «Я люблю тебя» — фраза казалась простой, но за ней стояло так много, что у неё перехватывало дыхание при одной мысли. Она боялась, что, произнеся это вслух, спугнёт то хрупкое чудо, что возникло между ними. И ещё она боялась, что он ответит ей тем же — и тогда всё станет ещё сложнее. Потому что как могут быть вместе дочь графа и пленный оборотень?

Эйнар тоже не говорил о чувствах. Но иногда, когда она засыпала на ковре, уронив голову ему на колени, он накрывал её пледом и сидел рядом, охраняя её сон, как волк охраняет свою стаю. А однажды, проснувшись среди ночи, Лианна увидела, что он смотрит на неё — и в его голубых глазах было что-то такое, от чего её сердце забилось быстрее. Он не отвёл взгляда. Только тихо сказал: «Спи, Лиан». И она заснула с этим голосом.

Эйнар сказал однажды, глядя на снег за окном: «Я перезимую здесь. В замке тепло. Еда есть. Книги. Ты». Последнее слово он произнёс тише остальных. «Мне нужно уходить». И добавил, помолчав: «Если захочешь — заберу тебя с собой, я не могу здесь оставаться долго». Лианна тогда не ответила, только смотрела на огонь, и в груди её боролись страх и надежда.

На следующий день после того разговора Лианна вышла на прогулку. Зима уже отступила — нехотя, медленно, как отступает море во время отлива, оставляя после себя лужи талой воды и островки мокрой, жухлой травы. Снег, ещё недавно укрывавший двор толстым белым одеялом, теперь съёжился до серых, ноздреватых сугробов, притаившихся в тени стен. С крыш капало — мерно, звонко, и этот звук был похож на музыку: весна отсчитывала свои первые, робкие такты.

Воздух пах иначе. Не морозной свежестью, не дымом очагов, а чем-то сладковатым и влажным — пробуждающейся землёй, прошлогодней листвой, обещанием скорого тепла. На старом дубе, что рос