Зверь в моем замке - Элейн Торн

Лианна моргнула.

— Ты про Кайла? Это мой друг. Мы знаем друг друга с детства.

— Друг, — повторил Эйнар. — Друг так не смотрит.

— Как «так»?

— Так, как он смотрел на тебя сегодня. — Голос Эйнара был ровным, но в нём звенела сталь. — Я видел. Ты многого не знаешь о своём друге. Он любит тебя, ты ему очень нравишься.

Лианна замерла. Она не ожидала такого. Слова Эйнара прозвучали просто, почти буднично, но в них было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Ревность? Да, пожалуй. Но не только. Ещё — тревога. И что-то похожее на боль.

— Ты... ревнуешь? — спросила она тихо.

Эйнар не ответил. Он смотрел на огонь, и желваки ходили на его скулах.

— Кайл — мой друг, — повторила Лианна. — Только друг. Он мне как брат.

— Брат так не смотрит, — сказал Эйнар. — Я знаю. Я видел, как смотрят братья. У моего народа... когда мужчина смотрит так на женщину, это значит одно. Он хочет, чтобы она была его.

Лианна молчала. Она не знала, что сказать. Она всегда подозревала, что Кайл к ней неравнодушен, но боялась признаться в этом даже себе. А теперь Эйнар произнёс это вслух — и всё стало ещё сложнее.

— Мне всё равно, — сказала она наконец. — Потому что я... — она запнулась. — Потому что моё сердце занято. Тоже.

Эйнар поднял голову. Их взгляды встретились. И в этот миг всё, что оставалось недосказанным между ними, вдруг стало ясным — без слов, без признаний. Просто двое, сидящие у огня, знали: они принадлежат друг другу. Не как брат и сестра. Не как друзья. А как волк и его Луна.

Он снова опустил голову — на этот раз не на подушку, а на колени Лианны. Это вышло так естественно, словно он делал так всегда. Его тело, такое сильное и опасное, теперь казалось беззащитным. Волосы, всё ещё тёмные от краски, рассыпались по её юбке тяжёлыми прядями. Лианна замерла на мгновение, а потом осторожно, едва дыша, запустила пальцы в его волосы.

Они были мягкими, чуть влажными после умывания. Она перебирала их медленно, нежно, как перебирают драгоценный шёлк. Проводила ладонью от виска к затылку, распутывала мелкие узелки, гладила, успокаивала. Эйнар закрыл глаза. Его дыхание стало ровным и глубоким. Напряжение, что копилось в нём последние дни, медленно уходило, растворяясь в тепле её рук.

Лианна смотрела на него сверху вниз — на его бледное лицо, на длинные ресницы, на твёрдую линию губ, которая сейчас смягчилась, стала почти мальчишеской. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы ночь никогда не кончалась, чтобы огонь в камине никогда не гас, чтобы его голова всегда лежала на её коленях, а её пальцы — в его волосах.

— Лиан, — прошептал он, не открывая глаз.

— Что?

— Ничего.

Она улыбнулась и продолжала гладить его. За окном падал снег — тихо, невесомо, укрывая замок белым саваном

Волк внутри Эйнара спал долгие месяцы. Когда его, полуживого, бросили в подземелье, зверь ушёл глубоко внутрь, свернулся клубком где-то у самого сердца и затих. Он не мог проснуться, пока тело было слишком слабым, — так умирающий огонь не может разгореться, пока не подбросишь дров. И Эйнар угасал. Медленно, но верно. Голод, холод, темнота высасывали из него жизнь, и волк внутри него спал, ожидая конца.

Но Лианна изменила всё.

Она приносила еду — каждый день, без пропусков. Она приносила тёплую одежду и одеяла, она приносила книги и свечи, она приносила свой голос, свой смех, своё присутствие. И тело Эйнара, получившее тепло и пищу, начало выздоравливать. Раны затянулись. Мышцы налились силой. Кожа перестала быть серой и обрела здоровый оттенок. А вместе с телом начал просыпаться и зверь.

Сперва это были лишь отголоски: обострившийся нюх, который улавливал запах Лианны задолго до её прихода; ночное зрение, позволявшее видеть в кромешной тьме подземелья; сила, которая помогла сломать замок. Но чем крепче становился Эйнар, тем громче заявлял о себе волк. Древняя, дикая сила, что дремала в нём с рождения, теперь просыпалась — и требовала выхода. Это было похоже на то, как если бы внутри него рос второй, отдельный зверь, чьи инстинкты становились всё труднее контролировать. И теперь, когда Эйнар был сыт, здоров и силён, волк больше не хотел спать. Он хотел охотиться. И в полнолуние он брал своё.

В полнолуние его глаза загорались голубым огнём, а голос становился ниже и глуше. А потом он превращался. Это случалось не сразу — сперва по телу пробегала дрожь, мышцы начинали перекатываться под кожей, кости хрустели, перестраиваясь. Эйнар падал на четвереньки, и через мгновение стоял уже не юноша, а огромный белый волк. Его шерсть была такой же серебристой, как его волосы в человеческом обличье, — цвета лунного света на свежем снегу. Глаза горели синим пламенем, а лапы, широкие и мощные, упирались в каменный пол с такой силой, что когти оставляли царапины. Он был прекрасен и страшен одновременно.

Зверь внутри него просыпался каждое полнолуние, и с каждым разом Эйнару становилось всё труднее его контролировать. В человеческом обличье он ещё мог сдерживать волка усилием воли. Но когда луна набирала полную силу, зверь брал верх — и тогда он выскальзывал из каморки, бесшумный, как призрак, и уходил в ночь. А наутро слуги находили в загоне растерзанных коз или овец. Волк, подчинялся древнему инстинкту, который Эйнар не мог остановить. Он слишком долго спал.

Замок загудел, как растревоженный улей.

Началось всё с овцы — её нашли на рассвете в загоне, с разорванным горлом и остекленевшими глазами. Кровь пропитала солому и замёрзла бурыми лужицами. Слуги, пришедшие кормить скотину, закричали. На крик сбежались стражники, потом конюхи, потом кухарки. Толпа стояла вокруг растерзанной туши, и в морозном воздухе висел пар от их дыхания и запах смерти.

— Оборотень, — прошептал кто-то, и слово это, брошенное в толпу, как искра в сухую солому, мгновенно разгорелось пожаром. — Точно оборотень! Волк-перевёртыш! Третья овца за месяц! И кур кто передавил — тоже он!

— Говорят, у него глазищи вооот такие! И ростом с быка!

— А я слышал, он может человеком прикидываться! Ходит среди нас, а ночью — зверем оборачивается!

Страх обрёл голос. Он нашёптывал, подзуживал, плодил слухи. Кто-то вспомнил, что слышал вой в полнолуние. Кто-то —