Зверь в моем замке - Элейн Торн

Лианна кивнула, но совету не последовала. Она осталась в постели. Лежала, смотрела на огонь в камине и думала о нём. Где он сейчас? Добрался ли до леса? Не замёрз ли? Не напали ли на него стражники?

Она верила ему. И это было единственное, что у неё осталось.

Эйнар выбрался из замка через брешь в стене. Земля была влажной после недавнего дождя, и его сапоги тут же увязли в мягкой, податливой почве. Пахло мокрой травой, прошлогодней прелью и чем-то сладким — то ли цветущим боярышником, то ли дикой сливой. Он бежал, пока замок не превратился в тёмное пятно на фоне звёздного неба, пока лёгкие не начало жечь от влажного весеннего воздуха, а ноги не налились свинцом. И только когда Воронье Гнездо окончательно скрылось за скалами, он позволил себе остановиться.

Лес встретил его тишиной. Здесь, среди вековых сосен, только-только сбросивших зимнее оцепенение, было почти уютно. Ветви, покрытые свежей, клейкой хвоей, образовывали подобие сводов, и сквозь них пробивался лунный свет — серебристый, мягкий. Под ногами шуршали прошлогодние иголки, смешанные с молодой травой. Где-то в глубине чащи ухал филин, и его голос разносился далеко окрест.

Эйнар снял заплечный мешок, развязал его и достал флягу с водой. Сделал глоток. Потом ещё один. Потом вытащил плащ, что дала Лианна, и закутался в него. Плащ пах ею — травами, воском, теплом. Эйнар закрыл глаза и на мгновение позволил себе представить, что она рядом. Что её пальцы снова перебирают его волосы. Что её голос шепчет его имя — «Эйнар».

Он открыл глаза. Сейчас не время для грёз. Нужно было идти.

Он не знал дороги. Он вообще плохо помнил эти места — когда его везли в замок, он был слаб и полубессознателен. Но внутри него, где-то на уровне инстинкта, жило чувство направления. Там, на севере, лежали его земли. Его дом. Он двинулся на север, ориентируясь по звёздам.

Днём шёл, ночью спал, завернувшись в плащ, — весенние ночи ещё хранили прохладу, но волчья кровь грела его, не давая замёрзнуть. Ел то, что дала Лианна: вяленое мясо, сухари, сыр. Экономил, хотя голод давал о себе знать. Но голод был ему привычен — он пережил месяцы в подземелье на объедках, переживёт и здесь.

На третий день мясо кончилось. На пятый — сухари. На седьмой — сыр. Эйнар остался с пустым мешком и флягой, в которой ещё плескалось немного воды. Он шёл вперёд, не позволяя себе отчаяться. Он знал: лес весной щедр. Надо только знать, где искать.

Он шёл уже несколько дней — или, может быть, недель. В весеннем лесу время текло иначе: его мерили не часы, а птичьи трели на рассвете, тёплые дожди, сменяющиеся солнцем, да редкие удачи на охоте. Он не помнил точной дороги — слишком мал был, когда его увезли, — но инстинкт вёл его вернее любой карты. Что-то глубоко внутри, в волчьей крови, помнило эти холмы, эти овраги, этот запах влажной земли и набухающих почек.

Лес постепенно редел. На смену густым чащобам приходили открытые пустоши, продуваемые всеми ветрами, — суровые, неприютные, но странно знакомые. Здесь когда-то стояли дома. Здесь когда-то горели очаги. Здесь когда-то маленьким мальчиком он часто приезжал с родителями. Эйнар чувствовал это каждой клеткой тела, и с каждым шагом тревога росла.

Он вышел к пепелищу на исходе пасмурного дня. Солнце, спрятанное за тучами, уже клонилось к закату, и его последние лучи окрасили влажную от дождя землю в бледно-розовый цвет. Среди зелёного безмолвия — трава уже пробилась сквозь пепел, цепкая, живучая, — чернели остовы сгоревших домов. Обугленные брёвна, заросшие диким плющом, остатки плетней, покосившийся колодезный журавль. Деревни больше не было. Только пепел и тишина. Та самая тишина, что наступает после большой беды и не уходит годами.

Эйнар стоял на краю бывшей площади и смотрел. В груди росло что-то тяжёлое, тёмное, невыносимое. Он помнил крики. Помнил запах гари. Помнил, как мать сунула его в подпол, велела сидеть тихо и не вылезать, что бы ни случилось. А потом — шаги, чужие голоса, хохот, и его, задыхающегося от страха, вытащили за шкирку на свет. Больше он мать не видел.

— Ты всё-таки вернулся, юный принц.

Голос раздался откуда-то сбоку, из-за остова сгоревшего амбара. Эйнар резко обернулся. На поваленном бревне, покрытом молодым мхом, сидел старик. Он был так стар, что, казалось, вышел прямо из легенд о Первых Временах: длинная седая борода, спутанные волосы, одежда из шкур, подпоясанная простой верёвкой. Лицо его пересекали глубокие морщины, а шрамы на руках говорили о том, что он пережил не одну битву. Но глаза — те самые, янтарные, — смотрели на Эйнара живо и цепко.

— Ты кто? — спросил Эйнар. Голос его прозвучал хрипло после долгого молчания.

Старик не торопился с ответом. Он поднялся с бревна, опираясь на резной посох, и подошёл ближе. Оглядел Эйнара с ног до головы — оценивающе, как оценивают породистого коня или добрый клинок.

— Меня зовут Ульрих. Я был хранителем памяти этого клана. Теперь я последний, кто помнит. — Он помолчал. — А ты — сын Торвальда. Я узнал тебя по глазам. У твоего отца были такие же. Садись, волчонок.

Эйнар не сел. Он стоял, глядя на старика, и внутри него боролись недоверие и странная, щемящая надежда.

— Мой отец... — начал он, но Ульрих перебил:

— Твой отец был лордом Северных земель, я знаю, юный лорд. Он погиб, защищая деревню. А ты — наследник. Последний наследник северных земель. Твоя тётя теперь регент в северных землях. Я не знаю всех подробностей, путники, идущие через лес, иногда рассказывают старику Ульриху вести с севера.

Он достал из-за пазухи что-то, завёрнутое в промасленную тряпицу, и протянул Эйнару. Тот взял свёрток, развернул — и замер. На ладони лежало кольцо. Тяжёлое, старинной работы, с выгравированным на печатке бегущим волком. Волк был точь-в-точь таким, каким Эйнар сам рисовал углём на стенах камеры, — морда поднята к небу, лапы вытянуты в беге. Кольцо тускло блестело в скупом весеннем свете, и от него исходило странное, почти забытое тепло.

— Золото, — прошептал Эйнар.

— Разумеется, — хмыкнул Ульрих. — Серебро — яд для нашего рода. Неужели ты думал, что лорды Верлорна стали бы носить на пальце то, что может убить их? Это кольцо выковали