История Великого мятежа - Эдуард Гайд лорд Кларендон

что Осборн его обманывает, Ролф велел солдату возвратиться на свой пост и не покидать его; сам же Ролф, а с ним еще несколько надежных солдат, вооружившись, расположились поблизости с пистолетами наготове. В полночь король подошел к окну с намерением выбраться наружу, но, едва принявшись за дело, заметил, что рядом с замком находится больше, чем обыкновенно, людей. Король подумал, что план побега, по-видимому, раскрыт, а потому затворил окно и снова лег в постель. Вот и все, что на самом деле стояло за слухом, который распространился впоследствии — будто король, наполовину высунувшись из окна, застрял в нем и, не способный ни двинуть вперед туловище, ни просунуть назад голову, принужден был звать на помощь — но это чистая выдумка.

О замысле короля Ролф сообщил Гаммонду; тот немедленно направился в комнату Его Величества, где обнаружил, что король находится в своей постели, но оконная решетка надвое перепилена и снята. Заключив отсюда, что сведения Ролфа верны, Гаммонд тотчас же арестовал Доусетта, однако не сумел схватить Осборна, который то ли бежал с острова, то ли где-то на нем укрылся, так что найти его не удалось. Ролф не смог удержаться от того, чтобы не оскорбить Доусетта уже в тюрьме и с издевкой спросил, почему же его король, подойдя к окну, не спустился вниз, ведь он, Ролф, с добрым, отлично заряженным пистолетом, уже готов был его встретить. Когда же Осборн оказался в безопасном месте, он отправил по письму каждому из спикеров, сообщив им обо все случившемся. В Палате общин этими известиями пренебрегли и оставили их без внимания, однако на Верхнюю палату они произвели более сильное впечатление, и пэры с необычной для них ныне настойчивостью предложили общинам немедленно вызвать Ролфа, а Осборну выдать охранную грамоту на сорок дней, чтобы он мог явиться в Лондон и выступить в качестве обвинителя.

Ролф привез в Лондон письмо от коменданта Гаммонда, в котором тот ручался за его честность и пространно исчислял его заслуги перед государством. Осборн также явился к решетке Палаты лордов, где подтвердил под присягой все свои прежние показания и обязался представить новые доказательства. Палате общин не хотелось продолжать разбирательство, но возмущенный народ так громко этого требовал, что после долгих проволочек Палата постановила передать дело коллегии присяжных в Вестминстере. Туда, в качестве единственного судьи для этого округа, коммонеры послали своего верного и испытанного пристава Уайлда, и в его присутствии в список присяжных, коим предстояло теперь судить Ролфа, была включена большая часть заседателей, в свое время признавших виновным капитана Берли. Осборн и Доусетт (отпущенный под залог для участия в процессе) явились, чтобы обосновать свое обвинение и под присягой сообщили все, что слышали от Ролфа (изложенное нами выше).

Обвиняемому (если можно так называть того, чью свободу ничем не ограничили), вопреки закону и принятому в подобных случаях обычаю, предоставили в качестве адвокатов сразу двух юристов. Впрочем, он и не нуждался в адвокатах, ибо лучшим его защитником был сам судья, который объявил присяжным, что им предстоит разбирать дело величайшей важности, а потому они должны действовать с особой осмотрительностью; что было время, когда слова и намерения действительно считались доказательствами измены, однако Господу не угодно, чтобы так было теперь.

Способен ли кто-нибудь знать наверное, вопросил судья, что эти двое, Осборн и Доусетт, не собирались бежать с королем, а Ролф зарядил свой пистолет не для того, чтобы защитить Его Величество? А может быть, они хотели увезти короля, чтобы вовлечь его затем в новую войну? Заблуждаются те, вещал присяжным судья, кто полагает, будто король находится ныне в заключении — нет, Парламент печется единственно лишь о безопасности короля, дабы предотвратить дальнейшее пролитие крови. После столь мудрых наставлений большое жюри вынесло вердикт о прекращении дела за отсутствием состава преступления.

Когда комиссары, участвовавшие в переговорах с королем на острове Уайт, возвратились в Парламент, обсуждение их отчета в Палате общин затянулось на много дней. Следовало решить главный вопрос — является ли ответ, данный королем на предложения Парламента, удовлетворительным? Прения по нему велись со всей злобой и язвительностью, коих можно было ожидать от людей, охваченных той одержимостью, какая владела тогда обеими сторонами.

Сэр Генри Вен-младший открыл дебаты чрезвычайно дерзким вызовом, объявив, что в этот день коммонеры узнают и определят, кто им друг, а кто враг, или, выражаясь понятнее, кто из членов Палаты принадлежит к партии короля, а кто стоит за народ. Затем он перешел к обычным своим жестоким нападкам на особу короля и на издревле установленное правление. Он указал коммонерам, что их склонили к отступлению от прежде с твердостью ими принятых резолюции и декларации о прекращении всяких сношений с королем — после коих королевство управлялось самым мирным образом и начало вкушать сладость республиканских порядков, которые они сами намеревались учредить и уже начали было учреждать. Он напомнил членам Палаты, что, несмотря на жалкое положение, в котором находится ныне король, им так и не удалось убедить его дать им хоть какие-то гарантии безопасности — напротив, король оставил за собой полномочия, позволяющие ему (или, во всяком случае, его потомству) осуществлять свою власть прежним, то есть тираническим, образом. Он заявил, что им теперь не требуется ничего, кроме собственной воли и решимости, чтобы превратить англичан в счастливейшую нацию на свете. Для этого, сказал Вен, они должны, не теряя более времени, вернуться к прежней своей резолюции и прекращении всяких сношений с королем, без его участия установить систему правления и сурово покарать тех, кто нарушил их мир и покой — дабы примерным этим наказанием внушить страх всем остальным и навсегда отбить у них охоту к повторению подобного рода дерзких попыток.

Речь Вена была, по-видимому, встречена крайне неодобрительно — насколько можно было судить по тому ропоту, который обыкновенно показывает настроение Палаты и по которому ее члены пытаются предугадать возможный успех тех или иных предложений. Вступление к ней и переход к основной части вызвали резкие возражения, как и нахальное высокомерие, с которым посмел он разделить Палату на партии и судить о преданности ее членов интересам народа лишь по тому, соглашаются они или нет с его собственными взглядами и мнениями. А поскольку Вен позволил себе неслыханную дерзость, то ему не следовало обижаться, если его противники поступили подобным же образом, и другой коммонер, заявивший, что он лично от нынешней смуты ничего не выиграл, имел точно такое же право разделить Палату на партии и утверждать, что