Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Я уж ни возмущаться, ни отчаиваться не мог, стоял с разведенными от досады руками, окаменел будто. Портфель рядом, плащ нараспашку, голова под кепкой взмокла. С сожалением посмотрел на часы: все бы по-доброму, так на месте был бы уже, сколько бы уж чего переговорили бы, выпили бы по стопке-другой. Такой, видать, день выдался, решил я. Надо число это запомнить, и из дому в этот день ни ногой — от греха подальше.

А время идет. Электрички туда-сюда бегают. Люди едут, кто куда, и никому никакого дела до моих злоключений — у каждого свои заботы и желания. Наконец вошел я в вагон, выбрал место, чтоб не на сквозняке и не на солнечной стороне. Портфель поставил на лавку, облокотился на него и стал смотреть в окно. Вот уж вагон покачивает, потряхивает полегоньку, люди на остановках входят-выходят. Через две остановки мне и самому выходить. Народу в вагоне скопилось порядочно, электричка стоит недолго, и я решил заблаговременно пробраться к выходу. Но не один я такой предусмотрительный оказался. В тамбуре возле дверей стоял мужчина, похоже, одних со мной лет, с сеткой в руке. А в сетке чего только нет! Как у дядюшки Якова.

Тут и огурцы, и лук, и яблоки, и свертки какие-то, и банка с медом, с соком ли. Я маленько постоял и заговорил с попутчиком. Тот оказался не очень разговорчивым, но слушал, не перебивал — хуже нет, когда в разговоре перебьют: сразу все мысли спутаются, и после долго мучаешься, пока припомнишь, о чем разговор шел, к чему клонил. И стал я рассказывать, что еду к старому знакомому, навестить, открытку тот прислал, велит приехать, а раз велит — пришлось ехать: значит, надобность появилась.

В тамбуре качало сильней, чем в самом вагоне. Там сиди-посиживай, а тут стоять надо, вот и бросает из стороны в сторону, уж не раз и не два валился я на соседа или упирался руками в стенку, как бы обнимая попутчика, извинялся. Тот реагировал спокойно, молча помогал обрести мне устойчивость.

На следующей остановке мне выходить, и я стал прощаться со своим случайным знакомым, но в этот момент вагон опять сильно качнуло, и меня бросило на попутчика. Я извинился и попытался встать на место. Да не тут-то было! Пуговицей зацепился я за сетку соседа, да не просто зацепился, а запуталась пуговица-то, как рыба в бредне. Тут попутчик и проявил недовольство: осторожней, мол, надо. Теперь только и слышалось:

— Да стой ты, не шевелись! Да погоди ты!

— Поаккуратней не можешь? Оторвешь пуговицу-то. Что тогда делать? Я ведь не в лес по дрова еду. Я в гости еду. К хорошему человеку.

— Я тоже по делу еду. И не нужна мне твоя пуговица. Да и сам ты — тоже.

— Да понимаю я. Всякому своя обида ближе, но сам посуди, как я оборванцем явлюсь к человеку, а? Похож я на оборванца, как, по-твоему?

Моя остановка неумолимо приближалась. Пуговица же никак не выпутывалась. Мы нервничали все больше, суетились, то и дело сталкивались друг с другом.

Вот и остановка. Пассажиры начали нас отжимать от двери, выходили из вагона, выскакивали, а мы все маялись со злосчастной пуговицей, запутавшейся в ячеях сетки-авоськи.

— Ну, што станем делать? — взмолился я. — И так ведь уже две остановки пропустил! Порви ты эту несчастную сетку, и делу конец.

— Нет, уж лучше ты с пуговицей прощайся, и чтоб нам потом не видеться никогда.

— Да ты что! Как же я без застежки-то явлюсь? Собрался в кои веки и… В мои ли годы срамиться? И вообще… Что за моду взяли — с сетками ездить? Хуже решета. Вот у меня портфель — удобно и культурно. А ты с сеткой таращишься! Не я, так другой зацепится и порвет, чего доброго… И валандаться, как я, не станет.

Долго ли, коротко ли препирались мы, а электричка уже бежала-жужжала дальше. Обессиленные этой нелепой оказией, мы порешили выйти вместе на следующей остановке, чтоб ни которому не обидно было. В спокойной обстановке распутаться, да и по сторонам. Как решили, так и сделали. Сцепленные злосчастной пуговицей, взяли друг дружку под руки, спустились со ступенек, и будто бы ни в чем не бывало, направились с платформы. Отошли, остановились на зеленой невытоптанной траве. Я снял плащ, тот выпустил из рук сетку. Для начала закурили — теперь торопиться некуда, электричка пойдет через полчаса, если не больше, здесь не трясет, не толкают.

— Портфеля-то нет, с сеткой ездишь? — поинтересовался я, принимаясь за дело. — Неловко с ней. Вон как у нас с тобой вышло… А я завсегда с портфелем. Привык… Правда, один раз тоже… смех и грех. В баню поехал — страсть как люблю баню. Народу в автобусе, как сельдей в бочке. Я тоже втиснулся — всех ведь не переждать. Если по правде, так меня, такого богатыря, люди на плечах внесли. Стою. Портфель крепко держу и, хоть не повернуться, не пошевелиться, помалкиваю. В тесноте, да не в обиде. Правда, иные норовили уж на мои плечи свои сумки пристроить. Вдруг по автобусу из конца в конец несется: „Чей портфель? Эй, граждане, чей портфель?!“ Кто серьезно, кто со смехом спрашивает, и передают все портфель туда-сюда. Я помалкиваю: мой — при мне. Ручку для верности крепче сжал. Однако не удержался, тоже захотел на тот портфель взглянуть. Встал на цыпочки и поразился: точно как мой! Тряхнул рукой, а в ней только ручка. А портфель-то вон — путешествует по автобусу. Я за ним было ринулся, да куда там — теснотища же! Тогда я закричал: „Товарищи! Портфель мо-о-ой!“ Весь автобус так и грохнул. Имя — што… Кошке — игрушка. А мне… Спасибо, отдали. Ничего не пропало, не то что из сетки. Зато уж теперь я эту ручку так прикрутил — разве что с мясом только.

Попутчик мой по несчастью слушал, на рассказ никак не отозвался, лишь внимательно следил за мной и терпеливо ждал. И я — наконец-то! — высвободил свою пуговицу, встряхнул плащ, надел. А тот взял сетку и надел на руку. Мне уж чего-то и жалко его сделалось, и я сказал, что мы с тобой, говорю, как близнецы сделались. Дети-то у тебя есть?

— Есть. Трое. Вот к дочери еду, каждое лето, если здоровье позволяет, у их живу. Поселок тихий, дом