Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

И опять смолк, поджал губы.

— А у меня двойня от первой жены была, два сына, Саша да Аркаша. Аркаша, бедный, на войне погиб, а этот живет, работает, на хорошей должности, у самого семья, дети — внуки мои…

В тот годя плавал на местной линии. Судно не велико, но одно — судно, а не корыто. Команда подобралась хорошая. Лето есть лето, по месяцу, а то и больше иной раз дома не приходилось бывать. Жена беременная, переживал, как там она, все ли благополучно. Вернулся из рейса и сразу в больницу, чутье подсказало, что она уж там. Меня поздравляют. С двойней! Растерялся, само собой, поначалу, молодой же был, и она из себя больно маленькая, и вот те раз! Тут же решил: прокормим. Она сначала в окно одного показала, как кукленка, потом другого, а сама улыбается, чего-то маячит — разобрать сквозь стекло не могу, но догадываюсь… Руками „закивал“, мол, скоро их домой повезу.

Только не получилось у меня в ту пору-то скоро быть дома — судно чинить пришлось, команду не оставишь. Зато, когда вернулся, начальство благодарность вынесло и отпуск дало. Судно ребята отмыли, все надраили, привели в самолучший вид. Бескозырочки на лоб надвинули — тоже ждут не дождутся, когда на берег сойдут, как станут отдыхать, веселиться, жизнью наслаждаться…

Я побритый, конечно, в белом кителе, при всех регалиях явился домой. А жена… исхудавшая, выбежала, обнимает, целует, разглядывает меня, будто век не видала! А потом сорвалась, побежала в комнату и явилась с двумя свертками, как с куклами в пеленках. Личики сморщенные, розовенькие, глазки еще бессмысленные. И такие они мне дорогие, такие родненькие. Как-то прихожу из магазина — за молоком ходил да подзадержался, друга встретил, по кружке пива с ним выпили, поговорили — а она мне с ходу сует в руки Сашу ли, Аркашу ли, я их еще не различал, а сама к другому… Мокрый, видать, тот, плачет-надрывается. Я еще непривычный такого крохотного ребенка на руках держать, да еще распеленатого, осторожно взял приподнял перед собою, держу, разглядываю свое произведение: ручки, ножки — все на месте, все при нем! А он, варнак, возьми да и открой свой краник, и пусти струйку… на белый-то китель. И не бросишь ведь. И закричать громко боюсь — напугаю.

„Ол-л-ля-а! О-о-ля-а-а…“ — тонко так зову жену, а он поливает, а он поливает. Оглянулся на дверь: стоит жена, прижавшись к косяку, хохочет, слова выговорить не может. Весело ей, видишь ли… После, подавив в себе смех, говорит; поверни, дескать. Пока я сообразил, что надо лево руля, поворачивать уж было поздно. А он головенку набок, слюни пускает, ножками сучит.

Ольга измаялась. Иную ночь глаз не смыкала. И когда я закончил навигацию, уговорились мы с ней: Саша ночью заплачет — она встает к ребенку, Аркаша — моя очередь. Первую ночь выдержал спокойно, вторую — трудней. Только усну, а он уж заворочался, распинался, заревел. Она толкает меня в бок: Аркаша плачет. Встаю, что делать…

Неделю, может, и больше я так вот из ночи в ночь и бодрствовал. Не выдержал и спрашиваю у нее, чего это Аркашке на своем месте не лежится, то у стенки спит, то на краю… Может, на ночь пеленать потуже? Улыбается, плечиками пожимает, бывает, мол. Дети, кто их разберет. Тогда я посоветовал показать ребенка врачу: вдруг у него болит что…

Тут она и призналась, что отоспалась немного, а то, говорит, все время спать хотелось… Всяко было. И болели, и ревели. А она не это… меня долго-то выдержать не смогла. Терпела мои похождения — а я ж молодой, видный из себя. К тому же моряк, капитан-директор. От ухажерок отбоя нет, приятно. Я дома опять гостем: то в рейсе, то где… Она сначала надеялась, что двое ребятишек, одумаюсь, остепенюсь. А потом на пачке сигарет, то ли по забывчивости оставил, то ли бдительность потерял, она прочитала мою „памятку“: „У Любки фамиль Ковалева“. Сдержалась и тут, не заревела, не закричала, только вся будто погасла: улыбалась только парнишкам, с ними ласково говорила-ворковала, а меня будто и нет.

Когда стал в рейс собираться, поставила передо мной чемодан и, с отчаянной серьезностью глядя мне в глаза, заявила: чтоб ноги твоей тут больше не было. И все…

В море заботы и думы другие. Когда пришел домой — по привычке, да и ребятишки ведь тут мои… заперта дверь, и шторки на окнах задернуты. Все понял. Соседка не больно вежливо сообщила, что Ольга на время к кому-то уехала, когда вернется — не сказала, ключи оставила, но мне их отдавать не велела. Потом переехала куда-то. Аркаши не стало. С другим сыном, Сашей, пытался навести связь, да он с характером оказался. Когда я ему сообщил, что являюсь его отцом, заявил, что не знает такого…

Так я и не договорил свою историю. Много всякого было. С чем-то смирился, о чем-то уж забывать начал, а Ольгу забыть не могу. И казнюсь, и винюсь, и сожалею, да ничего уж не вернешь.

А вот и твой поезд прибывает. Поезжай. И прости уж ты мое нескромное поведение…»

* * *

Петру Павловичу принесли капельницу, долго попадали в узловатую от уколов тоненькую вену, градусник сестра на столе оставила, чтоб я ему температуру смерила. Больные в палате лежали тихо. Может, которые дремали или спали уже, но никто не переговаривался, послушав рассказ-воспоминание моего свекра. Мне-то что, я это уже слышала и знаю о его жизненных похождениях еще не такое. Однако было бы мне очень обидно за него, за моего свекра, если бы лежавшие в палате, тоже, наверное, не схимники, начали бы его осуждать. У всякого своя натура, своя судьба, своя жизнь. Всем известно: один Бог без греха. А тут рассказал человек про свое, может, даже и не для них. Может, перед той давней молодой, многотерпеливой женщиной-женой в который уж раз покаялся. Как бы в последний раз, перед тем, как преставиться…

Петр Павлович лежал, подогнув к животу колени, положив ладони под щеку и иногда приоткрывал глаза: тут ли я. Соседи по палате тоже лежали молча, вздыхали, думали, терпели каждый свою боль, сильнее накатывающую перед длинной ночью.

Дед глухо покашлял, попил лимонаду и неожиданно заговорил:

— Я, Маня, наверное, зря все про себя рассказываю без утайки… Что было, то было. Я не договорил про то, зачем на пачке