Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф

не принимали за своего городские члены организации. Ведь Акель был простым селянином. То, как он говорил и ел, казалось, забавляло окружающих, и все кому не лень использовали его в своих интересах. Он изо всех сил старался завоевать их доверие и уважение, он готовил для них и убирал, однако к нему все равно относились как к мусору, поскольку знали, что он обслуживает их из страха.

У Акеля действительно были причины бояться. Его родители умерли, и единственной живой родственницей осталась сестра. Это сделало его чрезвычайно уязвимым, поскольку не было никого, кто мог бы отомстить за его мучения. В довершение ко всему имя Акеля под пытками упомянул один из его соседей по палатке. Я ужасно ему сопереживал. Но чем бы я ему помог? Я был всего-навсего растерянным ребенком, не обладавшим каким-либо авторитетом. Я знал, что единственная причина, по которой я застрахован от такого же обращения, – это мой отец.

Раз в месяц нас позволяли навещать нашим родственникам. Питание в израильских тюрьмах оставляло желать лучшего, поэтому из дома нам обычно привозили еду и личные вещи. Поскольку мы с Акелем были из одного района, наши семьи приезжали одновременно.

После долгого оформления документов Красный Крест собирал членов семей заключенных из определенного района и сажал их в автобусы. От Рамаллы до «Мегидо» было всего два часа езды. Но поскольку автобусы останавливались на каждом КПП, где обыскивали всех пассажиров до единого, нашим семьям приходилось покидать дом в четыре утра, чтобы добраться до тюрьмы к полудню.

Как-то раз, после радостного свидания с сестрой, Акель вернулся в пятый сектор с пакетами привезенной из дома еды. Он был счастлив и понятия не имел, что его ждет. Сегодня пришел мой дядя Ибрахим читать лекцию, а это всегда было плохим знаком. Я узнал, что Ибрахим часто собирал всех вместе и проповедовал, чтобы обеспечить прикрытие аль-мадждовцам, когда они уводили кого-то на допрос. На этот раз этим «кем-то» стал Акель. Аль-мадждовец забрал у него передачку и отвел в палатку. Как только Акель исчез внутри палатки, для него началось самое страшное.

Я посмотрел на дядю. Почему он их не остановил? Он много раз сидел в тюрьме вместе с Акелем. Они страдали вместе. Акель готовил для него и заботился о нем. Мой дядя знал этого человека. Или, может, это потому, что Акель был бедным, тихим крестьянином из деревни, а мой дядя – горожанином?

Каковы бы ни были причины, но теперь Ибрахим Абу Салем сидел с аль-мадждовцами, смеялся и ел еду, которую сестра Акеля принесла для своего томящегося в неволе брата. А неподалеку другие члены ХАМАСа – арабы, палестинцы, мусульмане – загоняли иглы под ногти Акелю.

За следующие несколько недель я увидел Акеля всего пару раз. Голова и борода его были выбриты, взгляд прикован к земле. Он сильно исхудал и теперь выглядел как старик на пороге смерти.

Позже мне дали переписать его досье. Акель признался, что занимался сексом со всеми женщинами своей деревни, а также с ослами и другими животными. Я знал, что в этом нет ни слова правды, однако добросовестно переписал документ, и «Аль-Маджд» отправил бумаги на его родину. Сестра отреклась от него. Для соседей он стал изгоем.

Для меня аль-мадждовцы были гораздо хуже любых коллаборантов. Но при этом они были всесильны и оказывали влияние на жизнь заключенных в тюрьме. Я решил, что смогу использовать их для достижения собственных целей.

Главным в «Аль-Маджд» был Анас Расрас. Его отец был профессором колледжа на Западном берегу и близким другом дяди Ибрахима. Когда я только прибыл в «Мегидо», дядя попросил Анаса помочь мне освоиться и разобраться, что тут к чему. Анас родился в Хевроне около сорока лет назад, был очень скрытным, очень умным и очень-очень опасным. Он попадал под жесткий контроль Шин-Бет всякий раз, когда покидал тюрьму. У него почти не было друзей, но он, по крайней мере, никогда не участвовал в пытках. Из-за этого я стал уважать его и даже доверять ему.

Я рассказал Анасу, что согласился сотрудничать с израильтянами, чтобы стать двойным агентом, получить от них высокоэффективное оружие и возможность уничтожить их изнутри. Я спросил, сможет ли он мне помочь.

– Я должен это проверить, – ответил Анас. – Я никому не скажу, но подумаю.

– Что значит «подумаю»? Так ты поможешь мне или нет?

И зачем только я доверился этому человеку? Вместо того чтобы попытаться мне помочь, он немедленно рассказал о моем плане дяде Ибрахиму и нескольким аль-мадждовцам.

На следующее утро дядя пришел ко мне.

– Ты вообще соображаешь, что творишь?

– Не психуй. Ничего пока не случилось. У меня есть план. Ты не обязан в нем участвовать.

– Это очень опасно, Мусаб, для твоей репутации и репутации твоего отца, для репутации всей твоей семьи. Пусть другие занимаются таким, но не ты.

Он стал выспрашивать у меня подробности. Указала ли мне Шин-Бет контактное лицо внутри тюрьмы? Встречался ли я с тем-то израильтянином или с этим охранником? Что мне конкретно говорили? Что я конкретно сказал?

И чем дольше допрашивал меня дядя, тем больше я злился. В конце концов я не выдержал и просто взорвался:

– Почему бы тебе не сосредоточиться на своих религиозных делах и не отстраниться от «Аль-Маджд»? Эти люди мучают людей ни за что. И непонятно зачем. Слушай, мне больше нечего добавить. Я буду делать что хочу, а ты займись своими делами.

Я понимал, что в их глазах теперь выгляжу не очень хорошо. Я был практически уверен, что меня не будут пытать и даже допрашивать из уважения к отцу, но я видел, что дядя Ибрахим стал смотреть на меня с подозрением.

В тот момент я и сам начал в себе сомневаться.

Я понял, что поступил глупо, доверившись «Аль-Маджд». Может, я поступил не менее глупо, доверившись израильтянам? Они до сих пор ничего мне не сказали. И не дали никаких контактов. Может, они играют со мной в какую-то игру?

Я ушел к себе в палатку, чувствуя, что начинаю отключаться – как умственно, так и эмоционально. Я больше не мог никому доверять. Другие заключенные видели, что со мной творится что-то не то, но не понимали, что именно. Хотя аль-мадждовцы не стали распространяться о моем признании, с этой минуты они не сводили с меня глаз. Мне стало казаться, что теперь все смотрят на меня с подозрением. Точно так же и я начал подозревать всех. Все вместе мы жили в запертой клетке