Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф

понимал, из-за чего разгорелся весь сыр-бор. Мало ли, что лично я ощущал себя здесь несчастным, но по сравнению с другими пенитенциарными учреждениями, о которых я слышал, «Мегидо» можно было считать пятизвездочной тюрьмой. Выдвинутые требования казались мне глупыми и бесцельными: больше времени на телефонные разговоры, больше часов посещений и тому подобное.

Мы ждали весь день, пока солнце двигалось по небу. И как только истек крайний срок, ХАМАС велел нам готовиться к бунту.

– Что мы должны делать? – спросили мы.

– Просто ломайте все подряд и ведите себя злобно! Разбивайте асфальт и швыряйте куски в солдат. Бросайте мыло. Обливайте кипятком. Кидайте все, что сможете оторвать!

Какие-то парни наполнили ведра водой – чтобы топить гранаты со слезоточивым газом, если солдаты начнут ими стрелять. Мы начали разбирать спортплощадку. Внезапно завыли сирены, и стало очень опасно. Сотни солдат в полном снаряжении разместились по всему периметру лагеря и нацелили на нас оружие через проволочное заграждение.

Мысль о безумии происходящего беспрестанно крутилась в голове. «Зачем мы это делаем? – задавался я вопросом. – Это же глупость! Затевать такое ради одного сумасшедшего шэвиша?» Мне было не столько страшно, сколько угнетала бессмысленность наших действий. Израильтяне были хорошо вооружены, а мы собрались закидывать их кусками асфальта.

Кто-то из ХАМАСа подал сигнал, и заключенные всех секторов начали бросать дрова, асфальт и мыло. Почти сразу в ответ полетели сотни черных газовых гранат, которые наполняли лагерь густым белым туманом. Я перестал что-либо видеть. Запах стоял невыносимый. Парни вокруг начали падать на землю и хватать ртом воздух.

Все это произошло уже в первые три минуты. А израильтяне еще толком даже не начали.

Солдаты направили на нас большие трубы, из которых повалили струи желтого газа. Это вещество не рассеивалось, как слезоточивый газ. Будучи тяжелее воздуха, оно стелилось по земле и вытесняло весь кислород. Заключенные стали терять сознание.

Я пытался отдышаться, как вдруг увидел огонь.

Загорелась палатка «Исламского джихада» в третьем квадранте. Через несколько секунд пламя взметнулось на двадцать футов[23] вверх. Все палатки, обработанные гидроизоляционным составом на нефтяной основе, вспыхивали так, будто были пропитаны бензином. Деревянные столбы и каркасы, матрасы, сундуки – пламя все охватывало мгновенно. Ветер перекинул огонь на палатки ДФОП/НФОП и ФАТХа, и через десять секунд их тоже поглотил ад.

Бушующий огонь приближался очень быстро. Огромный потрескивающий пламенем кусок палатки взмыл в воздух и перелетел через колючую проволоку. Солдаты окружали нас. Не существовало иного способа спастись, кроме как пройти через пожар.

И мы побежали в огонь.

Прикрыв лицо полотенцем, я помчался в кухонную зону. Между горящими палатками и стеной оставался узкий проход шириной всего в десять футов[24]. Более двухсот из нас попытались прорваться сквозь него одновременно, поскольку солдаты продолжали заливать сектор желтым газом.

В считаные минуты половину пятого сектора уничтожило пламя – все то немногое, чем мы владели. Не осталось ничего, кроме пепла.

Многие заключенные пострадали в пожаре – чудо, что никто не погиб, – за ними приехали машины скорой помощи, и после беспорядков те из нас, чьи палатки сгорели, были переселены в другие. Меня перевели в среднюю палатку ХАМАСа во втором квадранте.

Единственным положительным результатом бунта в «Мегидо» стало прекращение пыток со стороны аль-мадждовцев. Слежка никуда не делась, но мы почувствовали себя немного спокойнее и даже стали позволять себе легкую беспечность. У меня появилось несколько новых друзей, которым, как мне казалось, я мог доверять. Но в основном я бродил один, часами ничего не делая, и так проходил день за днем.

* * *

– Восемьсот двадцать третий!

1 сентября 1997 года тюремный охранник вернул мне личные вещи и немного денег, изъятых при аресте, надел наручники и посадил в кузов фургона. Подъехав к первому же КПП на палестинской территории – возле города Дженина на Западном берегу, – солдаты открыли дверь фургона и сняли с меня наручники.

– Вы свободны, – сказал один из них.

А потом они уехали обратно, оставив меня стоять одного на обочине дороги.

Я не мог в это поверить. Какое счастье было просто оказаться на свободе! Мне не терпелось увидеть маму, братьев и сестер. До дома можно было добраться часа за два на машине, но я решил не спешить. Мне хотелось почувствовать свободу.

Пару миль я прошагал, наполняя легкие свежим воздухом, а уши сладкой тишиной. И лишь когда я вновь почувствовал себя человеком, я поймал такси, доставившее меня до центра города. Еще одно такси отвезло меня в Наблус, затем в Рамаллу и домой.

Проезжая по улицам Рамаллы, замечая знакомые магазины и людей, я страстно желал выпрыгнуть из такси и влиться в городскую жизнь. И вот я почти дома и уже издали вижу мать, стоящую в дверях. Слезы катятся по ее щекам, она выкрикивает мое имя. Я не успеваю вылезти из такси, как она уже заключает меня в объятия.

И как только она прижалась ко мне и стала гладить по спине, плечам, лицу и голове, вся боль, которую она сдерживала почти полтора года, выплеснулась наружу.

– Мы считали дни до твоего возвращения, – сказала мама. – Мы так переживали, что можем никогда тебя больше не увидеть. Мы так гордимся тобой, Мусаб! Ты настоящий герой.

Точно так же, как мой отец, я знал, что не могу рассказывать ни ей, ни своим братьям и сестрам, через что мне пришлось пройти. Для них это было бы слишком больно. В их глазах я стал героем, который отсидел в израильской тюрьме вместе с другими героями и теперь вернулся домой. Они даже воспринимали это как хороший опыт, почти как обряд посвящения. Знала ли мать о покупке оружия? Конечно. Считала ли она мой поступок глупостью? Возможно. Однако все это казалось ей частью Сопротивления.

Весь день мы праздновали мое возвращение: ели замечательную еду, шутили и веселились, как бывало всегда, когда семья собиралась вместе. Ощущение было такое, будто я никуда не уезжал. В течение следующих нескольких дней к нам постоянно заходили мои друзья или друзья отца, чтобы порадоваться вместе с нами.

Я не выходил из дома несколько недель, впитывая любовь родных и набивая рот маминой стряпней. Потом я все-таки выбрался на улицу, чтобы насладиться и другими видами, звуками и запахами, по которым так скучал. Вечера я проводил в центре города с друзьями – ел фалафель в «Майс аль Рим» и пил кофе в «Кит-Кат» с Басамом Хури, владельцем магазина. Прогуливаясь по оживленным улицам и беседуя с товарищами, я вдыхал покой и свободу.

В промежутке между освобождением