Великий страх: Истерия и хаос Французской революции - Жорж Лефевр

при первом же сигнале в зависимости от ситуации». В Шато-Гонтье ополчение создается начиная с 14 июля «с целью мобилизации и оказания срочной помощи угнетенной нации». Уже заключаются первые федеративные пакты: в Шато-Гонтье пишут «братьям» из Анже, Лаваля и Краона, чтобы выбрать «момент, когда жители Шато-Гонтье воссоединятся с ними, чтобы отправиться на помощь депутатам в Версале и на защиту нации». В Машкуле для переговоров с «братьями из Нанта» сразу же отправляют специальных уполномоченных. Комитет в Буре печатает воззвание к сельским приходам с призывом мобилизовать при первом же сигнале сформированный ими контингент.

Наиболее серьезные инциденты произошли в Ренне и Дижоне. В Ренне военный комендант Ланжерон, узнав 15 июля об отставке Неккера, удвоил караул и запросил подкрепление из Витре и Фужера. 16 июля жители собрались, сформировали ополчение, захватили государственную казну и приостановили уплату налогов. К ним присоединились многие солдаты, после чего восставшие разграбили оружейный склад и завладели пушками. 17 июля, когда пришли новости из Парижа, Ланжерон пошел на уступки: он пообещал не задействовать гарнизон, не вызывать подкрепление и простить солдат. 19 июля был захвачен арсенал, войска перешли на сторону восставших, и Ланжерон покинул город. В Дижоне ситуация была еще хуже: 15 июля, после получения известия об отставке Неккера, толпа захватила крепость и боеприпасы, организовала ополчение, отправила в тюрьму военного коменданта г-на де Гуверне и запретила дворянам и священникам выходить из своих домов, подвергнув их таким образом домашнему аресту. В других городах – в частности, в Безансоне – депеши от 15 июля прибыли как раз вовремя и предотвратили беспорядки: молодые люди «во всеуслышание заявляли, что ночью они уничтожат всех членов парламента».

Разумеется, осторожность часто брала верх. Забывать об этом – значит недооценивать «электризующее» влияние взятия Бастилии. Когда 15 июля, будучи в Нанси, об отставке популярного министра узнал Юнг, он отметил, что эффект был «значительным», но, когда он осведомился, какую линию поведения ему выбрать, ему ответили: «Нужно посмотреть, что будут делать в Париже». Развития событий также ждали граждане Абвиля, и только потом они объявили парижанам, что разделяли их тревоги и прежде и что им «очень хотелось бы иметь возможность разделять их патриотическую отвагу». 21 июля в Шатийон-сюр-Сене прокурор собрал жителей, чтобы сообщить им о произошедших событиях, и откровенно заявил им: «До тех пор, пока успех Генеральных штатов оставался неопределенным… господа чиновники опасались сообщать вам о тревогах, терзавших их души и которые вы и без того испытывали в полной мере. Они ограничивались лишь самыми горячими мольбами о спасении родины». После первой волны всеобщего возбуждения ответственные комитеты иногда предпринимали попытки обратить движение вспять. В Шато-Гонтье, когда стало известно о примирении короля с Национальным собранием, осудили присвоение государственной казны и слишком резкие формулировки в выступлениях, а когда беспорядки начались в селах, поспешили объявить сельским общинам, что их помощь больше не нужна и что крестьянам следует сохранять спокойствие. Были также и случаи сопротивления, даже после известия о взятии Бастилии: 22 июля в Л’Иль-Буша́ре, в Турени, капитан кавалерии и мэр Виллена Шарль Прево де Сен-Сир предложил делегатам от приходов подписать составленные им два проекта обращения к королю и Национальному собранию и создать ополчение, уверяя, по некоторым данным, что у него есть соответствующие «приказы» от Генеральных штатов. Депутаты от прихода Сен-Жиль отказались от этого предложения и донесли в Версаль. Но все эти примеры не противоречат тому, что речь действительно шла о национальном движении.

Национальное движение предшествовало взятию Бастилии, но именно взятие обеспечило его успех и распространение. Король признал победу третьего сословия и тем самым сделал врагов народа своими врагами, поэтому всех сторонников контрреволюции теперь можно было преследовать официально. Как и в Париже, их тоже считали опасными и готовыми к нанесению контрудара. Если бы им удалось взять под контроль ту или иную провинцию, то они могли бы сделать из нее плацдарм для атаки на столицу – особенно если бы они сумели привести туда короля, так как в этом случае возвращение эмигрантов в сопровождении иностранных войск происходило бы в наиболее благоприятных условиях. Нужно было быть начеку. Один из членов комитета в Машкуле 22 июля призывал на собрании жителей города: «Не будем заблуждаться по поводу этого призрачного мира и мнимого спокойствия – пусть временное восстановление порядка не ослепляет нас. Францию поклялась погубить адская шайка, и она еще тем опаснее, что окружает сам трон. Пусть радость наполнит наши сердца, но у нас нет ни малейшего сомнения в том, что, если мы хотя бы на некоторое время позволим врагам народа одержать верх, мы никогда не увидим возрождения Франции. Нам никогда нельзя утрачивать бдительность по отношению к тройственному самодержавному союзу министров, дворянства и высшего духовенства».

Депутаты, будучи хозяевами положения, осмелели именно в этот момент. Одни из них ограничились одобрением принятых мер предосторожности, как, например, Попюлюс, писавший в город Бур. Зато другие, желая одновременно завершить разгром аристократии и сохранить порядок, стали давать советы и порекомендовали два способа: направлять в Национальное собрание послания с выражением поддержки и в то же время формировать отряды ополчения. Так, Барнав, обращаясь к своим сторонникам в Гренобле 15 июля, заявил следующее: «Итак, что нам нужно? Две вещи: направлять многочисленные обращения в Национальное собрание и формировать готовое к мобилизации городское ополчение. Богатые больше всех заинтересованы в общем благе. Большей частью парижское ополчение состоит из добропорядочных буржуа, и это делает его столь же надежным для охраны общественного порядка, сколь страшным для тирании. Нельзя терять время – необходимо срочно распространять эти идеи по всей провинции… Я всецело рассчитываю на энергию вашего города, которому следует привести в движение весь край. Это движение охватит все провинции, но оно будет координироваться отсюда». А депутат из Понтиви Булле в ответ на письмо от 20 июля писал: «Я горжусь тем, что мои дорогие сограждане проявляют себя достойными свободы и готовы ее защищать, не забывая при этом ни на минуту, что вседозволенность – ее самый губительный изъян. Продолжайте избегать насилия, но отстаивайте свои права. Совершенствуйте создание городского ополчения, если вы сочтете это необходимым для вашей безопасности: все города спешно формируют свои отряды самообороны. Кто бы не почел за честь быть солдатом Отечества? Если того потребует родина, вы будете готовы сразу же прийти ей на помощь. Нам все еще угрожают всевозможные опасности. Среди нас есть предатели… Продолжайте переписываться с другими городами провинции – вы сумеете справиться со всеми бедствиями только в единстве и помогая друг другу». Достаточно было не обратить внимания на их дату, чтобы сделать вывод из подобных писем – особенно из письма Барнава, – что ответственность за движение в провинции лежит исключительно на депутатах-патриотах. Но в то время