Великий страх: Истерия и хаос Французской революции - Жорж Лефевр

заняли замок и завладели государственной казной. 21 июля в Сомюре и Кане также был захвачен замок, из Лиона в Пьер-Ансиз отправили гарнизон, в Бресте и Лорьяне над морскими властями установили пристальный контроль и охраняли арсенал. 26 июля коммуны Фуа отказались подчиняться местным Штатам и признавали только «законы, принятые Национальным собранием». Повсюду отряды ополчения приходили в замки и разоружали их, следуя примеру парижских ополченцев, которые действовали так же в окрестностях столицы. Представители короля не предпринимали никаких попыток активного сопротивления. Так как все это сопровождалось многочисленными инцидентами, некоторые королевские чиновники оказались в серьезной опасности. 19 июля в Ле-Мане едва не убили запретившего носить революционную кокарду лейтенанта конной жандармерии. 21 июля в Экс прибыла группа из Марселя во главе с аббатом де Боссе, каноником Сен-Виктора, и освободила заключенных, арестованных во время мартовских беспорядков, после чего интендант сбежал.

Городские власти Старого порядка не сумели справиться с ситуацией после устранения или при фактической беспомощности высшей власти. Им бы хотелось сохранить буржуазное ополчение или, как рекомендовал Барнав, вооружать только состоятельных граждан, но они были вынуждены привлекать всех. Их полномочия по поддержанию порядка стали номинальными – эту функцию на себя взяли ополчение и сама толпа. Франция покрылась густой сетью комитетов, ополченцев и самозванных расследователей, которые на несколько недель сделали передвижение по стране почти таким же затруднительным, как во II году под надзором революционных комитетов. Так начались аресты, о которых уже говорилось выше. В Сен-Бриё у подозреваемых проводились обыски, а Литературная палата, которую посчитали контрреволюционной, была распущена. Членов третьего сословия объединяла тесная классовая солидарность. Ношение революционной кокарды стало обязательным, а в Нанте даже дошли до того, что запретили ее носить «отступникам из простолюдинов, предавшим интересы народа». Любого незнакомца подвергали проверке, задавая, не без некоторой наивности, вопрос: «Вы за третье сословие?» Это едва не стоило жизни одной дворянской семье, направлявшейся 19 июля в Ле-Ман: когда в Савинье им задали этот предельно конкретный вопрос, высунувшая голову из кареты служанка простодушно ответила «нет», по-видимому, не понимая всей серьезности ситуации и, возможно, даже не зная, что такое «третье сословие». Гораздо осмотрительнее поступил Компаро де Лонсоль: подъезжая 19 июля вечером к Ножан-сюр-Сену, он услышал какой-то шум и спросил у кучера, что происходит. Тот ответил ему без обиняков: «Вооруженные люди крикнут нам: “Кто идет?” Если вы не ответите “Третье сословие!”, то вас просто вышвырнут в реку». Будучи человеком благоразумным, Компаро последовал этому дружескому совету. Вскоре так же поступил и Юнг. Ни тот ни другой не стали слишком драматизировать этот эпизод. В 1789 году народ, хотя и был недоверчив, явно не предъявлял чрезмерных требований к доказательствам лояльности, и выдавать себя за «патриота» не составляло особого труда.

Несмотря на старания городских властей приспособиться к новым условиям, им не могли простить того, что они не были свободно избраны жителями. Поэтому народ требовал передать избранным комитетам полномочия по формированию и руководству ополчением. Обойтись без этого удалось лишь немногим муниципалитетам, как, например, в Безье, где долго не было ни отрядов ополчения, ни избранных комитетов. В ряде других городов, напротив, городские власти были свергнуты восставшими: так произошло 21 июля в Шербуре, 22 июля в Лилле и 27 июля в Мобёже. В таких обстоятельствах все полномочия переходили к «постоянному» комитету, но это были исключительные случаи. Хотя сейчас точно подсчитать невозможно, мы можем утверждать, что сохранилось большинство муниципалитетов: одни пережили волнения, как в Валансьене или Валансе, а другие – так бывало чаще – сумели их избежать, либо подчинившись требованиям бунтовщиков, как в Клермоне или Бордо, либо снизив цену на хлеб, даже не дожидаясь протестов, как в приморской Фландрии. Однако рано или поздно почти всем муниципалитетам пришлось разделить власть с избранными комитетами и постепенно отойти на второй план.

Эти волнения в большинстве случаев были вызваны дороговизной хлеба: никогда в прошлом эти хлебные бунты не были столь многочисленными, как во второй половине июля – их фиксировали почти во всех городах Фландрии, Эно и Камбрези, а в ночь с 22 на 23 июля в окрестностях Амьена эскорт одного конвоя был вынужден вступить в самую настоящую битву. В Шампани 18 июля бунты произошли в Ножане и Труа; 19 июля в провинции Орлеанé – в Орлеане и Божанси; в Бургундии – 17 июля в Осере, 19 июля в Осоне и 20 июля в Сен-Жан-де-Лоне. Отдельные бунты сопровождались убийствами: 21 июля в Туре был убит торговец Жирар, а 27 июля в Бар-ле-Дюке убили торговца Пелисье. Особенно неспокойно было в пригородах Парижа: 17 июля в Сен-Жермен привезли и казнили мельника из Пуасси, а 18 июля делегации из Национального собрания едва удалось спасти фермера из Пюизё. Сообщалось о волнениях в Шеврёзе 17 июля, в Дрё и Креси-ан-Бри – 20 июля, в Удане – 22 июля, в Бретёе и Шартре – 23 июля, в Рамбуйе – 25 июля, в Мо – 26 июля, в Мелёне – в ночь с 28 на 29 июля. Было неспокойно и на юге: после одного из таких бунтов в Тулузе 27 июля жители сформировали городское ополчение. Наряду с требованием снизить цену на хлеб народ почти повсеместно предъявлял еще одно, которое уже было озвучено во время мартовских беспорядков в Провансе, – отменить местные акцизы и прекратить взимание габели, дополнительных налогов, гербового сбора и торговых пошлин. 24 июля заведующий субсидиями в Реймсе писал: «Вот уже две недели, как мы живем в постоянном напряжении. Бунтовщики угрожают поджечь почтовые отделения, а сами сборщики налогов посчитали необходимым спрятать свою скромную мебель и больше не осмеливаются ночевать у себя дома».

Эта «муниципальная революция» поддерживает с Великим страхом более или менее прямые, но очевидные отношения. С одной стороны, парижское восстание и городские бунты встревожили сельскую местность; с другой стороны, они подтолкнули крестьян к протестам, а эти аграрные бунты, в свою очередь, стали причиной всеобщего беспокойства.

4

Реакция провинции на «аристократический заговор»

Сельская местность

Из города новость об «аристократическом заговоре» распространилась в деревни по известным нам путям, но о том, что об этом говорили и думали в деревне, мы знаем немного, так как крестьяне ничего не писали. Размышления некоторых священников, которые они записывали в метрические книги в своих приходах, показывают, что они разделяли мнение горожан, и вполне вероятно, что их прихожане придерживались тех же взглядов. Особенно откровенны были священники Мэна. «Аристократы, высшее духовенство и высшее дворянство, – пишет кюре Айера, – использовали всевозможные средства, одно постыднее другого, но так и не смогли помешать проектам реформ, направленным на устранение бесчисленных вопиющих и деспотических злоупотреблений». Кюре из Сулинье-су-Баллона обвиняет «многих знатных дворян и других вельмож, занимающих высокие посты в государстве, в попытке тайного вывоза всего хлеба королевства за границу, чтобы таким образом вызвать в стране голод, спровоцировать восстание против Генеральных штатов, расколоть