Капкан Бешеного - Мария Зайцева

спальне, обмотанный полотенцем по бедрам, невероятно красивый, мощный и одновременно гибкий, словно матерый хищный кот, прошедший тысячи битв и точно знающий, что ему делать, и как жить. И как смотреть на свою женщину.

Боже…

Я же только что кончила!

Я в его запахе, в нем полностью!

А все равно что-то внутри дрожит. И тянет отбросить простынь и ноги раздвинуть. Безумие какое-то. Нимфомания.

Офигенное ощущение!

Демид, усмехаясь, словно понимает прекрасно мои эмоции, считывает мысли прямо из моего воспаленного безумного мозга, идет к кровати и ставит на простынь поднос.

С высоким стаканом молока и тарелочкой с разнообразым печеньем. Откуда взял? Я ничего не нашла накануне у него!

— Спасибо, — говорю я и беру стакан.

Теплый.

И молоко, словно взбитое… Когда успел?

— Я подумал, что холодного ты не захочешь. А взбитое… Почему бы и нет? Любишь такое?

Он говорит это все обыденным тоном, спокойно, с полуулыбкой. И точно знает, что люблю.

— Да, люблю.

Я отпиваю молоко, беру печенье, маленькое, усыпанное кунжутом.

И на мгновение закрываю глаза, ловя сладкий, словно родом из далекого детства, кайф.

— Я когда-то давно, — рассказывает Демид, садясь на кровать и ловя мою ступню в свои опытные руки, — еще до того, как квартиру тут прикупил, останавливался в одном и том же отеле постоянно. И пару раз случалось с Генькой, еще мелким, приезжать. Так в том отеле была услуга для детей, вечернее молоко с печеньем. Генька очень любил. Потом он перестал со мной ездить… А я сам для себя заказывал. Смешно…

— Не смешно, — шепчу я, пораженная откровением. И теми теплыми нотами, что звучали в голосе жесткого властного мужчины, когда он вспоминал прошлое. И своего маленького сына.

На мгновение представляю, какое было бы лицо у Демида, если бы он про нашего с ним ребенка говорил… Такое же мечтательное. Улыбчивое. Трогательное?

И становится чуть-чуть больно, что этого я никогда не узнаю.

Вряд ли Демид Лисин захочет от меня ребенка.

А просто так, без его ведома, я ничего не буду предпринимать. Это неправильно и нечестно.

Да и не надо мне. Какой ребенок, боже?

Тут бы с собственной жизнью разобраться…

Стоит об этом подумать, как жизнь напоминает о себе.

Телефонной вибрацией.

Моего аппарата.

Ставлю стакан на поднос, подхватываю телефон.

И чуть ли не отбрасываю его в сторону. В директе моего канала сообщение:

«Что, сучка, нового ебаря нашла?»

Глава 23. Бешеный. У всех есть прошлое

Глаза моей анимешки, буквально только-только подернутые поволокой недавнего кайфа, искрящиеся, удивленно распахнутые, короче говоря, именно такие, какие желает видеть любой нормальный мужик по направлению к себе, как-то моментально темнеют. И мертвеют.

Перемена настолько явная, что мне становится не по себе даже.

Я видел такие взгляды. И всегда это касалось чего-то такого, что уже не поправить. Не помочь.

Потому сейчас пару секунд молчу, перебарывая в себе вот этот неожиданный ступор. Его быть не должно, по идее, потому что я умею реагировать мгновенно, но, черт…

Я тоже человек!

Живой.

И переход от полного расслабона, от кайфа, да еще и подчеркнутый невольно ворвавшимся в мою память воспоминанием о наших с Генькой московских каникулах, к ощущению стремительно надвигающейся, хотя нет! Надвинувшейся! Уже навинувшейся задницы! Этот переход резкий и максимально жесткий.

Правда, прихожу я в себя быстро.

И реагирую тоже быстро.

Успеваю забрать телефон из дрогнувших пальчиков до того момента, пока экран еще ярок.

И прочесть присланное сообщение тоже успеваю.

Анимешка только ахает растерянно, затем стремительно дергается ко мне, забыв про поднос и печенье:

— Отдай!

Я отвожу руку с телефоном от ее ладошки, а затем и вовсе встаю, быстро перекидывая номер и сообщение сбшнику.

— Что ты?.. — Ирина на коленках ползет по кровати в мою сторону, путаясь в простыне, и в любое другое время я бы за этим понаблюдал с огромным удовольствием, а потом еще и участие принял в распаковывании увязшей в ткани девчонки, но сейчас у меня чуть-чуть другие задачи.

И голова забита другими вещами.

К тому же, приходится делать несколько дел одновременно. И не самое последнее из них — пытаться выловить из стремительно накрывающей мозги ярости хоть какие-то здравые мысли.

Давно меня не накрывало настолько жестко.

В последний раз, пожалуй, еще в юности, когда малолетками бились кроваво и бессмысленно, просто спуская свою природную ярость и дурость.

Всем мужикам знакомо, наверняка, это осознание мгновенного безумия, полностью отрубающего всякое мышление, и критическое и некритическое тоже. В таком вот состоянии и совершаются самые дикие вещи, в таком состоянии человек на многое способен.

Я — точно на многое.

— Пожалуйста… — анимешка тормозит на краю кровати, как была, на коленях, обхватывает себя руками, смотрит на меня с таким стыдом и мольбой во взгляде, что внутри все замораживается. — Отдай…

Щурюсь на нее, прикидывая, насколько будет правильным сейчас просто ее поднять на руки и носить, обхватив тоненькую фигурку, закрывая от всех бед собой эту испуганную маленькую девушку. Давая понять, что ей вообще нихрена не угрожает.

И уж тем более, какая-то тварь по телефону.

Но в этот момент мой звонок сбшнику достигает цели.

— Получил? — спрашиваю я на всякий случай.

— Угу.

— Пробей. Мне данные нужны через пятнадцать минут.

— Угу.

Отключаю звонок, поворачиваюсь к молча плачущей Ирине.

Блядь…

Снова накрывает, теперь уже яростью, перемешанной с нежностью какой-то, странной для меня.

Я не умею успокаивать женщин. Никогда не приходилось. Опыт с Ириной — первый.

В прошлый раз не особо хорошо получилось, как мне кажется.

В этот раз…

Я подхожу, поднимаю ее с кровати и подхватываю на руки. Прямо в простыне, укутываю в нее, словно в кокон. Ирина пытается вырываться, но как-то вяло, словно все силы разом оставляют.

По крайней мере, мне ничего не стоит сломить ее невнятное сопротивление, прижать голову к груди, обхватить так, чтоб не могла дернуться.

Осознав, что она в плену, Ирина прекращает плакать и начинает икать.

Черт…

Это самое милое, что я когда-либо слышал, клянусь.

Она вздрагивает всем телом, стыдливо прячет лицо у меня на груди, уже не пытаясь дергаться.

И икает.

А я ношу ее на руках, обнимаю, что-то шепчу в душистую макушку, что-то такое, чего даже сам не осознаю.

И не уверен, что она слышит, что понимает.

Я и сам не понимаю.

Но ношу до тех пор, пока она окончательно не успокаивается.

— Пойдем умываться? — спрашиваю я ее.

И Ирина кивает.

У ванной отпускаю ее, ставлю на ноги.