Капкан Бешеного - Мария Зайцева

И Демид не разочаровывает.

— Знаешь, мне так давно не делали замечаний по поведению… Особенно таким тоном. Это было… Забавно.

— Вот как? — у меня чуть сбивается голос, наверно, последствия шока и волнения.

И удивления. Собой, такой безбашенной.

Надо же, как могу!

— Да, — кивает Демид, — и прости меня. Это реально было грубо. А что за песня такая, что девчонка тут чуть ли не кончала от нее?

— Это тоже грубо, — и вот я снова дергаю тигра за усы! Необучаемая, блин…

— Но верно, — подмигивает Демид. И эта гримаса до ужаса напоминает его сына, Игната.

Я снова думаю, что, сто процентов, в молодости Демид был очень похож на своего сына. Такой же живой, смешливый и колкий на язык.

А потом заледенел… Жизнь заморозила.

— Ну, так что за песня?

— Спеть? — накатывает на меня что-то непонятное. Хулиганское.

— Давай, — кивает Демид.

И снова щурится по-лисьи.

Мне кажется, с ожиданием и усмешкой.

Меня цепляет эта усмешка. Вызов для меня.

Он думает, что не спою?

Спою.

Давно не выступала, но…

Машу рукой, подзывая к себе официанта.

— Скажите, могу я спеть у вас?

— Эм-м-м… — официант, к которому явно впервые обращаются с такой просьбой, удивленно смотрит на меня, затем переводит взгляд на моего спутника.

И тот кивает:

— Организуй.

Официант исчезает, чтоб появиться через минуту буквально:

— Что желаете исполнить?

— Сейчас… — вывожу на экран телефона запись минусовки с облака, — вот, передайте диджею.

— Пять минут.

С минуту мы смотрим с Демидом друг на друга. Не знаю, чего ждет он, а я просто шалею от собственной инициативы.

И ощущаю себя невероятно… живой. Да, правильное слово.

В последние пару дней я чувствую себя живой.

И мне нравится это ощущение.

Этот возврат к той Ирине, что когда-то приехала покорять большой город.

Может, покорю все-таки?

Когда меня объявляют, я просто встаю и, чуть улыбнувшись Демиду, иду к сцене. Через зал, под удивленными взглядами.

Здесь люди явно не ожидали такого перформанса.

На сцене неожиданно уютно.

Небольшая, невысокая, но комфортная.

Проверяю микрофон.

— Добрый день. Я хочу сегодня спеть для девушки Ангелины, она здесь в зале, — слышу неистовый визг и бурные аплодисменты от столика моей фанатки, — и еще для одного человека…

Включается трек. И я пою.

«Моя безумная история горчит на губах,

И оттого все сумасшествие в ней.

Я не умею забываться в бестолковых делах

И бесконечно только грежу о ней.

Когда в окно заглянет вечер или дождь постучит,

Не понимаю, удержать себя как?

Ты пробиваешь, не заметив, самый каменный щит

И засыпаешь у меня на руках…»

Я пою и смотрю на Демида. На выражение его лица.

Мне кажется, или оно меняется? Становится удивленным?

Не ожидал, мой ледяной любовник?

«Я молчалив и равнодушен ко всем бедам вокруг,

Я не боюсь ни смерти, ни божества,

Но стоит лишь тебе коснуться окровавленных рук,

Меня терзает первозданная мгла.»

Мне хочется спуститься сейчас со сцены и посмотреть ему в лицо. Понять, слышит ли он? Понимает ли, что для него пою?

И сейчас слова Васи — это мои слова. Мои эмоции? Моя тоска?

«Все страхи мира мне чужие, все потери — пустяк,

Но стоит мне тебя увидеть, и вдруг

К тебе тянусь я, забывая про свой собственный мрак,

Тебя хочу забрать в тепло своих рук.»

Мне хочется, как, наверно, каждой женщине в этом мире, хочется ощутить это тепло. Тепло рук любимого человека…

И я пою об этом.

Я хочу этого.

«И если все таки придется мне, ворвавшимся в бой,

Расстаться с жизнью, улететь в черноту,

Хочу я в памяти остаться лишь любимым тобой,

Хочу, чтоб помнила тепло моих рук.»

— Хочу, чтоб помнила тепло моих рук…

Я повторяю эти слова, я вкладываю в них новый смысл сейчас.

И молчание, секундное молчание, после того, как замолкает последний аккорд, словно подчеркивает это.

В зале аплодируют, где-то сбоку прыгает от радости и кайфа девочка Ангелина, а я смотрю только на Демида.

Он встает и идет ко мне.

Лицо его, как всегда, малочитаемо, но вот взгляд…

— Я хочу тепло твоих рук… — почему-то шепчу я, хотя точно знаю, что он не слышит еще.

И я вообще не уверена, что смогу повторить ему это потом. Признаться, как хочу тепла и защиты. Его тепла. Его защиты.

Не хочу льда, допросов, вытягивания информации холодной.

Хочу тепла и защиты.

Демид подходит ближе, пару секунд смотрит на меня, а после молча подхватывает на руки.

В зале свистят, кто-то все еще аплодирует.

А я смотрю в лицо своего ледяного великана, викинга холодного.

И наслаждаюсь теплом его рук.

Глава 20. Тепло

Мои концерты заканчивались обычно аплодисментами, бывало, что я выходила и на бис пела. Мне дарили подарки, цветы, за кулисами могли ждать поклонники. И я думала всегда, что это — самое правильное завершение моего концертного вечера.

Как же я ошибалась!

Самое правильное — вот это.

Когда тебя прямо со сцены забирает самый шикарный мужчина в мире, когда несет, легко, словно ты ничего не весишь, крепко прижимает к груди. А все смотрят. И аплодируют. Не мне даже — ему. Нам.

Потому что свой кусочек признания я уже получила, а сейчас, на его руках, я получаю все!

Вообще все.

Весь мир у меня под ногами.

В его руках — весь мой мир.

Я смотрю в спокойное, невозмутимое лицо, и только глаза выдают настроение, все, что внутри так тщательно прячется. Тот бешеный огонь, который не каждому получится пережить.

Я же в этом огне купаюсь.

Я кайфую от него!

Наверно, Демид что-то такое читает в моем взгляде, потому что, не тормозя, просто проходит мимо нашего столика: вниз по лестнице, через вестибюль.

Охрана накидывает ему на плечи пальто, моя шубка мягко укутывает меня, словно пушистое одеяло, защищая от холода апрельской ночи.

На заднем сиденье машины меня просто укладывают на спину, не позволяя подняться.

А я и не хочу.

Я, словно зачарованная, молча тяну ладони к лицу своего сурового завоевателя, глажу чуть колючие щеки, провожу пальцами по сжатым губам. Мне хочется их жесткости. Его жесткости.

Мне хочется — его.

— Мне с тобой тепло… — я не понимаю сама,