Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Андрей Сергеевич Ткачев

конце была медсестра, сообщавшая веселым голосом, что Ольга Павловна выписывается сегодня после обеда и родственникам разрешается ее забрать. Семен Иванович, как человек предупрежденный, обрадовался, но не удивился. И вскоре такси мчало его в Коммунарку, чтобы забрать домой самого дорогого, как он успел хорошо усвоить, человека.

* * *

К вечеру того же дня супруги Юрловы вошли в свой загородный дом. Семен Иванович не верил своему счастью и намеренно сдерживал его проявления. Он так делал тогда в детстве, когда родители забирали его из ненавистного лагеря. Ликовал с неподвижным лицом. И Ольга Ивановна, притихшая и ослабевшая, была немного испугана. Она очень хотела домой (найдите мне человека, который бы не рвался домой из больничного заточения), но тоже боялась проявлять свою радость. Все-таки, врачи говорят, одной ногой она в могиле побывала. А люди, побывавшие в могиле хотя бы одной ногой, избегают бурных эмоций. Они словно не до конца доверяют своему счастью.

Так и побывавшие за годы репрессий в лагерях, если верить многочисленным свидетельствам, после выхода на волю так и не верили до конца, что все в прошлом. Все-то им казалось, что за ними опять придут. И тревожный чемоданчик с бельем и сухарями всегда ночевал рядом с их кроватью или в коридоре.

* * *

Потому что счастье земное, господа, это вещь ненадежная. Эфемерная почти, поскольку способно улетучиться внезапно и в любой момент. Кому еще, как не человеку, покинувшему реанимацию, знать об этом? Да и человеку, расставшемуся с любимой женой, а затем чудесно получившему ее обратно, эта истина известна с той же степенью пронзительности.

* * *

Vanitas. Это слово было известно древним художникам. Суета. Оно взято из книги Екклесиаста: «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – все суета». Отдавая дань общему настроению эпохи или будучи пораженными лично неизбежностью смерти и суетностью всех человеческих занятий, художники брались изобразить эту мысль. К ним на помощь приходили горящая свеча (догорит ведь обязательно) и песочные часы, внутри которых время вместе с песком утекает очень наглядно. Потом к компании свечи и песка добавился череп. Потом – разбитая посуда или подгнившие фрукты. Обязательно – зеркало, как инструмент тщеславия, сам по себе ничего не имеющий, но лишь пассивно отражающий поднесенный к нему предмет. И даже образ мальчика, выдувающего из трубочки мыльные пузыри, это все тот же образ скоротечности, уязвимости бытия, это тоже Vanitas. Сейчас и Семен Иванович, и Ольга Павловна были в том состоянии духа, когда философские полотна фламандцев, развесь их по стенам жилья Юрловых, смотрелись бы очень органично. «Homo bulla» – можно было бы написать на лбу Семена Ивановича – «Человек – мыльный пузырь». «Memento mori» – очень уместно было бы прочесть над бровями Ольги Павловны – «О смерти помни!».

* * *

Оглядевшись и даже принюхавшись, как кошка, первой пущенная в новый дом, Ольга Павловна поняла, женским сердцем почувствовала, что все время ее отсутствия Сеня провел в какой-то темной яме. По его лицу, по выражению глаз, по оставшемуся запаху холостяцкой берлоги, в которую на время превратилось их жилье, она хорошо поняла, что не только ей пришлось повисеть между двумя мирами. Ее муж тоже испытал нечто подобное. Остающемуся всегда хуже, чем уходящему. Даже на вокзале, где один уезжает, а другой остается, хуже тому, кто остается. Это он должен вернуться в остывший дом. Уезжающий вскоре увидит из окна новые пейзажи, а остающийся будет лишен перемен, за исключением одной добавки – чувства сиротства.

– Милый. – Ольга Павловна посмотрела мужу в глаза и чуть взъерошила его шевелюру. – А тебе было хуже, чем мне.

Сеня промолчал в ответ и только сильно прижал жену к груди. Глаза обоих увлажнились готовностью заплакать.

Не сговариваясь, переночевав одну только ночь за городом, они оба решили вернуться в Москву. Оля озвучила предложение, Семен Иванович с готовностью согласился.

* * *

Его теперь обижала та слабость, с которой он встретил опасность потери жены. И не просто обижала, но и раздражала, и мучила. Слов не хватит, чтобы описать его состояние. Он злился на себя. Пустой столп, обидно торчащий на участке, был теперь не духовным капризом обратившегося в веру и аскетизм интеллигента, а молчаливым укором. Это был знак его стыда. Не молитвой он встретил жизненное испытание, а отчаянием и беспомощностью. Он сбежал от Креста и утонул на время в стакане. Если это была маленькая война, то он был в этой войне дезертиром.

Столп, если честно, ему хотелось теперь сломать. Сломать и выбросить из памяти вместе со своими духовными капризами. Сделай он это, это было бы похоже на реакцию маленького ребенка, делающего стулу «а-та-та» после того, как об этот стул ушибся. Столп, конечно, был ни в чем не виноват. Поэтому съезжать было необходимо.

* * *

Не о том ли мы молимся на службах, чтобы, по завету апостола Павла, «проводить жизнь тихую и безмятежную во всяком благочестии и чистоте»? Такая возможность у Юрловых появилась. Они стали тихо жить в квартире с окнами на храм Симеона Столпника, в посильном благочестии и в уютной чистоте. По сравнению с прежней жизнью, которая у них прошла здесь же, сейчас Юрловы словно вернулись с войны в старую квартиру. Хлебнув беды и оценив жизнь по-новому, они наслаждались теперь самыми простыми вещами. Домашняя еда Олиного приготовления, вечера на кухне и спокойные разговоры за чаем. Ольга Павловна еще была на больничном, но потихоньку, на всякий случай начала готовиться к лекциям, и они вместе просматривали нужные ей фильмы. В «Иллюзион» уже не выходили. И по причине карантинных ограничений, и так… Слишком уж круто их завертело после случайного похода в кино.

* * *

У Сени, в отличие от Оли, в смысле профессии дела были похуже. Даже один день простоя или самовольного отдыха от репетиций сказывается на игре мастера. Едва заметные ошибки слушатель не уловит, но сам музыкант даст себе немедленный отчет в мелкой фальши и будет знать, откуда она взялась. Неделя простоя уже даст себя ощутить и в чувствительности пальцев, и в общем разладе между ушами, душой и нотами. Понимаем мы это или нет, но музыканты пашут, как каторжники, если речь идет о мастерах своего дела. Сеня, будучи мастером своего дела, самым преступным образом кувыркнулся в запой и вышел из строя. Он и душой был совсем не в музыке. Если такое состояние продлить, то встанет ребром вопрос о «смерти музыканта».

Оля это понимала, а вот Сеня