Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Андрей Сергеевич Ткачев

– Я никуда не пойду, – тихо, но с привычной упертостью в голосе сказал Семен Иванович. – Я здесь останусь. Сяду здесь и буду сидеть. Или даже на стол залезу и стоять буду. Вы меня не знаете. Мне не привыкать.

– Пилипенко! Иди сюда! – громко сказала женщина. – Здесь псих какой-то.

Из соседнего кабинета явился высокий краснолицый Пилипенко в звании майора. Он оглядел Сеню пристальным взглядом.

– Чего здесь такое? А вы не артист, часом, папаша? Мне лицо ваше вроде знакомо.

– В некотором смысле да. Артист.

– Вы-то артист. Но у нас не Театр эстрады. Освободите помещение. Нам работать надо.

– Ладно, я уйду. Но вы поймите! Это же абсурд. Там в коридоре парни молодые сидят. Они еще жизни не видели. У них детей нет. А воевать мы должны, старые. Вам известно, что значит «перед батькой в пекло лезть»?

– Нет, если честно.

– Это на Руси перед битвой так говорили. Когда два войска сшибаются, то передние точно в свалке погибнут. Так вот вперед старших ставили, в белых рубахах, смертников. Это те, которые пожили уже и детей успели родить. Если молодой, горячий вперед лез, его осаживали. Не лезь, говорили, в пекло боя перед батькой. Перед отцом то есть. Мой Аркаша бы полез, если бы здесь был. Но это неправильно. Я должен вперед полезть. За своего сына и за чужих сыновей. Вы понимаете?

Пилипенко слушал внимательно. Женщина-капитан скривила лицо в презрительной гримасе.

– Я-то понимаю, – сказал майор, – но вы идите. По хорошему идите. А за урок истории спасибо. Пригодится.

Сеня помял в руках шапку и постоял еще с полминуты. Потом молча повернулся и ушел.

Когда дверь закрылась, Пилипенко произнес:

– Важные слова мужик сказал.

– Псих он ненормальный, – сказала женщина.

И работа военкомата продолжилась.

* * *

Сергей, институтский друг Аркаши, был погружен в военную повестку по роду деятельности. Половина всех новостей теперь была с фронта, и он плавал, как журналист, в этой воде подобно рыбе. Его лично пугала возможность уйти в армию и воевать. В первое время он серьезно подумывал о Верхнем Ларсе[147] и бегстве из страны. Так поступили многие его знакомые. На публике выставляя себя миролюбцами и пацифистами, по факту они просто сдрейфили и за любые коврижки хотели сохранить для себя возможность жить сыто и безмятежно вдали от всяких глобальных потрясений.

Долгое мирное время калечит людей. Оно делает их заложниками комфорта, неженками. Деньги, карьера, череда сменяющихся удовольствий – вот все, что интересует обывателя в затянувшиеся мирные времена. Это происходит и наверху, и внизу общества.

Тот, кто в мирное время вор, тот в военное время предатель. А кто в мирное время привык к удовольствиям, тот во время отсутствия удовольствий становится дезертиром.

Сергей никуда не уехал, потому что всеобщая мобилизация не объявлялась. Страна смогла наладить поток добровольцев на фронт, да и вся жизнь постепенно перестраивалась с учетом долгой и тяжелой войны. Но кто хотел, мог в эту повестку не включаться. Власти намеренно стремились к тому, чтобы обыватель мог жить по-старому. Со временем так и вышло. Те, кто хотел, жили нуждами фронта, собирали пожертвования, прилипали в ожидании новостей к телевизорам, навещали раненых по госпиталям. Кто не хотел, делал вид, что ничего не происходит. Все увеселительные заведения работали, как и прежде. И даже на ТВ привычные шоу мирного времени продолжали веселить недоразвитого зрителя.

* * *

В церковь только Сергей стал захаживать чаще. Не сразу, но после смерти одного из родственников. Дядя по материнской линии, в прошлом десантник, ушел в первые дни после 24 февраля добровольцем и сгинул где-то под Киевом. Их колонна шла без разведки и сопровождения (обычное тогда преступное головотяпство) и попала в засаду. Дядю Мишу срезал снайпер. Мама Сергея, получив известие о смерти брата, плакала дни и ночи напролет. И Сергей стал заходить в попадающиеся в поле зрения храмы, чтобы поставить свечку за дядю и подать записку за упокой.

Так у храма Симеона Столпника на Поварской он нос к носу в один из дней столкнулся с Ольгой Павловной. Он собирался войти, а она выходила и, повернувшись лицом к церкви, перекрестившись, делала небольшой поклон.

– Ольга Павловна, это вы?

Ольга Павловна вгляделась в молодого человека.

– Сережа? Какими судьбами?

– Тут в одной из «книжек», – он указал на знаменитые дома на Новом Арбате, – есть одна редакция. Я туда по работе часто захожу. Ну, и в храм, раз уж по соседству.

– Правда? А я теперь все больше здесь. – Она кивнула в сторону церкви.

– А как Семен Иванович? С ним все хорошо? Прошлый раз мы с ним странно разошлись. Вы тогда в больнице были. Как, кстати, из ковида выкарабкались?

– Ковид, Сережа, я уже забыла давно. У меня теперь другая беда.

Она помолчала, подбирая слова. Потом с болью в голосе произнесла:

– Сеня пропал, – сказав это, она вздрогнула и закрыла лицо руками. – Я теперь одна совсем.

Сергей опешил. А потом как-то само собой, как если бы это была его родная мать, плачущая по брату, обнял Ольгу Павловну. Та, ничуть не стесняясь, словно он был ей родной сын, расплакалась у него на груди. Через минуту она взяла себя в руки, отстранилась и вытерла глаза.

– Как это пропал? – спросил Сергей после паузы.

– Аркаше повестка в армию пришла. Ну вот Сеня и пошел вместо него. Пошел и не вернулся. Как в воду канул. Уже месяц почти. Прям, как Аркадий. Ни слуху ни духу. Оба они у меня эгоисты.

Сергей не знал, что говорить. Сказать, что Семен Иванович и раньше был с приветом, было крайне невежливо. Но Ольга Павловна и не ждала утешений. Она сама рассказала Сергею, как в отчаянии пришла в эту церковь, самую близкую к дому, как рассказала о своей беде местному настоятелю, совсем молодому еще священнику, и как тот утешил ее.

– Он мне сказал, что в Евангелии сказано: если двое или трое согласятся просить что-нибудь у Отца Небесного во имя Иисуса Христа, то непременно получат просимое. Мы, говорит, с женой долго детей не имели. Врачи сказали, что и не будет. А мы просили, как написано, и разродились. Уже третьего ждем. И вы, говорит, про сите. Муж и жена – самые близкие двое, даже и искать никого не надо. Я ему, мол, нет у меня никого. Сначала сын пропал. Теперь вот – муж. А он говорит: в храме друзей найдете. С ними и молиться будете. Так я к храму и прилипла.