Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Андрей Сергеевич Ткачев

Они сидели на кухне. Мать угощала Аркадия (как хорошо, что в ее жизни появился Сережа и в доме всегда была свежеприготовленная еда), но ей хотелось одновременно и слушать его, и прижимать к груди его непослушную голову, и смотреть ему в глаза, забыть которые она так боялась. Она и делала все это без всякой системы и очередности: то подливала в тарелку суп, то вглядывалась в глаза сына, то порывисто прижимала его к себе, словно боясь опять потерять.

Аркадий не мог рассказывать все подряд. Даже дозированная правда резала матери слух. Он рассказал, как пропускал пары и пробовал подрабатывать диджеем. Но умолчал о том, что сошелся с девушкой-немкой и она ввела его в ночную жизнь берлинского пригорода. Рассказал о том, что его закономерно отчислили из института, но обошел молчанием тему наркотиков, которые попробовал за компанию и довольно быстро пристрастился. Даже сам разносил «закладки», чтобы подзаработать.

Дальше в его жизни был какой-то кошмарный сон наяву, совершенно не поддающийся пересказу. Точнее, совсем не предназначенный для материнских ушей, если хоть немножко щадить сердце матери. Поэтому он съезжал на разговор о Германии вообще, о том, что видел и куда ездил. Но сквозь все слова проступала накопившаяся злость: на немцев, среди которых жил, и на себя, дурака, столь долго, неизвестно зачем, прожившего вдали от дома и, вероятно, чуть не погибшего.

Только через несколько часов Аркаша вдруг спросил мать об отце. Он так часто прокручивал в голове свое возможное возвращение, так боялся первой встречи после разлуки, сцен и слез, что не совсем сообразил: отца-то рядом нет.

– После рассажу, сынок, – ответила мать. – Я постелю тебе в твоей комнате. Мы с отцом там все так сохранили, как при тебе было.

* * *

Спустя годы в эту ночь Аркадий ночевал в своей постели. Не всем знакомо это счастье – уснуть в своей постели после долгих лет отсутствия. Родители, как правило, стараются сохранить неприкосновенной комнату ребенка, если внезапная беда, как сказочные гуси-лебеди, унесет их чадо в неизвестном направлении. Фотографии и постеры на стенах, книги на полках и покрывало на застеленной кровати намеренно остаются теми же. Родители суеверно хранят все до последних мелочей. Тем самым они пытаются остановить убегающее время, остановить его в той самой точке, в которой произошла разлука с ребенком, чтобы и встреча, если она будет, произошла в этой же точке.

* * *

Аркадий спал почти сутки. А когда проснулся, услышал голоса на кухне. Одевшись наскоро, он вышел из комнаты и увидел Сергея. Тот, по обычаю, зашел к Ольге Павловне: поболтать, перекусить и помолиться. А там ждала его радостная новость. И Ольга Павловна теперь не находила слов, чтобы его отблагодарить.

– Если бы не вы, Сережа, этого бы не было. Вы раз делили со мной самые тяжелые минуты. Аркадий! Иди сюда, сынок. Ты помнишь Сергея?

– Еще бы! – отвечал Аркадий, зевая. – Здорово!

Молодые люди обнялись.

– Ты должен мне все рассказать, – после паузы сказал Сергей. – А я тебе все расскажу. Ты не представляешь, сколько у нас тут без тебя произошло.

– Мне тоже есть чем поделиться. Только давай не дома. Выбери какое-то место, чтобы нам посидеть. Я подзабыл Москву, и многое здесь изменилось без меня.

– Ладно. Я сейчас на работу, а часов в семь заскочу за тобой. Ольга Павловна, вы же пустите нас пивка выпить за встречу.

– С вами, Сережа, куда угодно.

На том и порешили. А Ольга Павловна после завтрака как могла пересказала сыну все то, что они пережили с отцом в последние годы, вплоть до исчезновения Семена Ивановича после посещения военкомата.

* * *

Сергей зашел за Аркадием вовремя, и они пошли пешком по Москве, болтая обо всякой всячине. Наконец почувствовали усталость и бросили якорь в одном из пабов на Пятницкой. За эти годы, проведенные врозь, парни повзрослели, но повзрослели по-разному. Им надо было снова познакомиться. Сергей был более спокоен и приспособлен к жизни. Аркадий был колюч и задирист, как подросток. Он действительно, как и предполагалось, дошел до дна и оттолкнулся. Не вернись он домой, сгинуть бы ему со временем где-то под немецким забором или сесть в тюрьму за ношение и распространение.

Беда и только беда заставила его вернуться в отчий дом, а вот что делать дальше, как жить, чем заниматься, он в упор не знал. Он был одинаково зол и на Россию, и на Германию; на капиталистов и на леваков; на своих сверстников и на людей старшего поколения. Разговор с ним на любую тему постепенно скатывался к ссоре, и Сергей заговорил о работе.

– Ты думал, чем займешься? – спросил он Аркадия.

– Диджеить буду. Осмотрюсь немного и буду место искать.

– Хочешь на телевизор со мной? У нас вакансия звукаря освободилась.

– А без опыта возьмут?

– Я поговорю. Надеюсь, возьмут. С колес научишься. Ты же не тормоз.

Они чокнулись пивными кружками и пригубили. Вернее, Сергей пригубил, а Аркадий отпил полкружки.

– Ты здорово моего батю раскрутил, – вытирая с губ пивную пену, сказал Аркадий.

– Ты что, там слышал?

– А то? И слышал, и читал.

– Ты поэтому вернулся?

– Ты что? Нет конечно. Я на такое дно стал опускаться, что если бы остался, то вилы мне были бы вскоре. А на батю мне так, чихать, если культурно выразиться. Давай еще по одной.

Они заказали повтор пива, а поскольку начали они с двух по пятьдесят виски, то при таком темпе появился риск напиться. Аркадий разговорился:

– Папаня мой – артист, и этим все сказано. Артисты – люди самовлюбленные, завистливые и только о себе думающие. Нарциссы. Отец мой такой же. Избалованный постаревший ребенок. Захотел славы и на столб полез.

– Не-е-е, брат, ты не прав. Если бы он был таким, как ты сказал, то он бы автографы раздавал направо и налево, из телевизора бы не вылезал. А он всех журналистов игнорил, как будто он Сэлинджер[150] или Бобби Фишер[151]. Он, конечно, странный, но с ним что-то реально духовное происходило. Он молился у себя на даче.

– О чем он молился?

– Откуда мне знать? Вот за тебя, наверное, и молился.

– Это все чушь. Столбы, вериги, свечечки, поклончики… Богу это не надо. Если Он, конечно, есть. Ты попроси нам еще по одной.

– Мне завтра на работу.

– И что?