Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Андрей Сергеевич Ткачев

– Будешь ты в форме. Куда денешься?

И они выпили еще по бокалу. А потом добавили еще виски. А потом заведение угостило их какой-то настойкой собственного приготовления. Потом, уже изрядно пьяные, они стали спорить на духовные темы и чуть не подрались. Сергей говорил, что духовная жизнь требует жертвоприношения, а Аркадий кричал, что не понимает смысла этого слова. Сергей стал пересказывать ему историю об Аврааме и Исааке, на что Аркадий ответил, что еврейские истории его не интересуют в принципе. Сергей обмолвился, что, мол, понятно, ты же из Германии вернулся. Но Аркадий шутки не понял и решил всеми средствами доказать, что он не нацист, а совсем наоборот. Он вообще, казалось, перестал понимать, где он и кто с ним. Оттого и в разговоре у него все чаще стали проскакивать немецкие ругательные слова, и неизвестно, чем бы закончилась эта «духовная беседа», если бы дюжий вышибала не выволок нашу парочку одного за другим на свежий воздух.

* * *

Они благополучно, но медленно добрались до квартиры на Новом Арбата далеко за полночь. Ольга Павловна не была рада такому их возвращению. Понимая, что с пьяными говорить без толку и что говорить с ними надо только поутру, когда их будет мучить совесть, она уложила сына и Сергея спать и сама легла. Но сон не шел к ней, а только мысли, мысли шли одна за одной. Лишь под утро она забылась на пару часов.

Парни проснулись раньше. Не она им, а они ей приготовили завтрак (сработало чувство вины за вчерашнее), и она, хотевшая было отчитать Аркадия за пьянство на второй день возвращения, сдержалась. Сергей обещал устроить Аркадия на работу, чтобы тот без дела с ума не сходил.

– Тетя Оля (он теперь временами так называл Аркашину маму), я Аркадия с собой на ТВ возьму. Вы не переживайте. И я вообще не пью. Так что ему не с кем будет разгуляться.

– Хорошо, Сережа, – покорным голосом ответила Ольга Павловна. Видимо, действительно, еще одного сына дал ей Бог вместе с вернувшимся Аркадием. Не по крови, но по духу. И она, судя по всему, была этому рада.

* * *

Родной сын и «приемный» общались каждый день. Они гуляли и беседовали. Благо Москва располагает. Аркадий порывался заходить в каждый бар, который видел, а если заходил, то порывался выпить все, что видел. Спасало то, что своих денег у него еще не было, а Сергей напрочь отказался спонсировать его намечающийся алкоголизм. Как «русские мальчики»[152] Достоевского, они бередили самые больные темы: смысл жизни, примирение идеи о Благом Боге и наличии мирового зла и так далее. Точь-в-точь как у Федора Михайловича. Пять лет не видятся, потом встретятся и давай: есть Бог или нет Бога? Душа бессмертна или нет? Ни тебе про девушек, ни тебе про карьерный рост. Только метафизика.

Аркадий, когда сбегал из дому, сбегал также и из России. Он был тогда заочно влюблен в Запад, как многие в его возрасте. Теперь же он был полон ненависти к этому театру марионеток под названием «Западная цивилизация». Немецкая пунктуальность и чистота оказались мифом. Так же как, впрочем, французская беззаботность и итальянская доброта. Все это либо было когда-то, а теперь исчезло, либо и не было толком никогда, а существовало лишь в качестве рекламной информации.

Но и Россию он не любил. Он даже не знал ее, поскольку толком повзрослел за границей. И разговоры с Сергеем были для него возможностью выбросить из себя накопившиеся вопросы и сопутствующую им злую энергию. В ответ же он слышал более-менее рассудительную речь сверстника.

В этих беседах никто из них не соответствовал их общему возрасту. Сергей вел себя как старший, Аркаша – как задержавшийся в развитии. Их много теперь, мужичков, говорящих басом, но застрявших в подростковых комплексах.

Правда, в рабочих вопросах Аркадий был хватким и деловым молодым человеком. Когда Сергей привел его на канал и походатайствовал о приеме на работу, Аркадий очень быстро «въехал» в обязанности и заслужил похвалу всего цеха.

* * *

Они работали в prime time на одном из шоу. Это нелегкая работа – одну и ту же новость рассусоливать на всех каналах в течение суток. Или с умным видом прогнозировать «загнивание» одних, «обрушение» других и «тупиковую ситуацию» для третьих. Пока западная пропаганда обещала своим слушателям «скорое обрушение России», наши эксперты, бегая с канала на канал, обещали зрителям то же самое относительно Запада. На деле же противники сцепились в смертельной схватке и никто умирать не спешил. НАТО включился в процесс почти легально: инструкторами, оружием, связью, разведданными, наемниками. Мы рассчитывали только на себя. На этапе освобождения Курской области[153] подключились солдаты Кима[154] из Северной Кореи, но главную тяжесть войны выносил на себе русский мужик.

О нем – о мужике – никто никогда толком не думает: ни наверху, ни по соседству. А он без обид записывается в добровольцы, если вдруг опять надо, и вывозит на своем рабочем горбу и ошибки руководства, и грязь войны, и кровь ее, как вражью, так и родную, братскую.

Они тоже появлялись на шоу: бойцы, демобилизовавшиеся по ранению или приехавшие в отпуск по ротации. На одном таком шоу Сергея начальство поставило на роль ведущего.

* * *

Это был первый опыт Сергея в качестве ведущего. Ольга Павловна обещала смотреть передачу и держать за него кулачки. Сергей переживал, но снаружи держал себя прекрасно. Спокойно, без нервов.

– Здравствуйте. Сегодня нашим гостем в студии будет Герой России гвардии-сержант Алексей Солдатов.

Напротив зрителей в студии зажегся экран с надписью «Аплодисменты». Зрители громко захлопали. Гвардии-сержант немножко скованно вошел в зал и поздоровался с Сергеем за руку. Ведущий предложил ему место, и они сели.

– У вас, у тех, кто прошел сквозь огонь этой войны, – начал Сергей, – разумеется, есть много боевых историй. Когда-нибудь они лягут в основу множества фильмов, песен, книг. Но и сегодня этими историями можно делиться. Скажите, что вам особенно запомнилось в буднях войны? Может, фронтовая любовь медсестры и солдата? Может, чудесное спасение товарища?

– Самое ценное в жизни – люди, – медленно, волнуясь, начал свой ответ гвардии-сержант. – В мирное время тоже, но в мирное время это забывается. А вот на войне понимаешь, как дорог каждый человек и как он неповторим. У нас в роте был один «пиджак». Ну, гражданский. Я его никогда не забуду. Таких Кузьмичами зовут. Они, по-хорошему, для войны