Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Андрей Сергеевич Ткачев

были неравны. Это потом прореженный враг ослабил напор. А в самом начале хохол, усиленный наемниками, давил беспощадно. И не жалел ни своих, ни наших. «Брэдли» и «Абрамсы» и вся прочая линейка западной техники шли в бой. В какой-то момент наши дрогнули. Стали отходить. Майор дал команду на отход – но что это? Одно из пулеметных гнезд продолжало отстреливаться.

– Кто там геройствует? Я же сказал: «Отходим!»

– Товарищ майор. Это… Паганини!

– Кто? – Поток нецензурной брани полностью потонул в грохоте разрывов.

Сеня Паганини действительно оказался в опорнике близ пулемета Дегтярева-Шпагина. Патронов было полно, только пулеметчик, молодой парень, похожий на Аркадия, сидел на полу окопа и, не мигая, смотрел в закопченное небо. Что-то похожее на первое озарение… Ну, то самое, которое было в Сирии на столпе, овладело душой Сени. Страха не было совсем. Были только злость и радость. Много злости и много радости! Он схватился за рукоятки и впился большими пальцами в гашетку.

Сеня так удачно отсекал пехоту от бронетехники, что можно было подумать – это заправский пулеметчик. И враг тоже оценил точность его стрельбы. По огневой точке начали «наваливать». Но Сеня, как заговоренный, стрелял и стрелял, как будто ему лично дали приказ «Насмерть стоять!». Как будто он нашел новый столп и новое место подвига, и теперь никто его уже с места не сдвинет.

Наконец майор Загорулько дал команду бойцам: «Назад! К Паганини! На исходную!»

Устыдил тогда «пиджак» майора и, сам того не хотя, вдохнул кураж в бойцов. Только когда уже желто-голубые псы попятились назад, словно на прощанье, один их «Абрамс» «плюнул» в сторону Сени последним снарядом. И пулемет замолк.

* * *

– Вот такая у нас история была…

Гость закончил свой рассказ. Зал замер, слушая его. А он словно перенесся на время туда, в горячку боя, и видел опять изрытую взрывами землю, мертвых товарищей, прущего в наступление врага и Паганини, прикипевшего к модернизированному ДШК[157] и не желающего никуда уходить.

– Он живой? – почти крикнул Сергей, потому что в это время как минимум еще два человека спросили то же самое и их голоса влились в его голос.

– Живой! – весело ответил гость. – Он как заговоренный был. Правда, и ему досталось. Контузия от минометного разрыва, и руку задело. Не знаю, как теперь играть будет. Но это мелочи. Откопали, отряхнули, перебинтовали. Главное – живой из такой переделки вышел. Его сюда, в столицу, отправили. В госпиталь Вишневского, с другими «трехсотыми». А наши Айболиты дело знают!

* * *

На этих словах Аркадий встал с места и снял наушники.

– Ты куда? – спросил старший звукооператор.

– В госпиталь Вишневского. Я, кажется, сын этого Паганини.

* * *

Не так легко найти больного в известной больнице, если даже ты знаешь его имя и фамилию. Военные госпитали столицы изрядно заполнены ранеными. Персонал сбивается с ног. Работы много. Волонтеры помогают, но все равно работы много. «Пойдите туда», «Вам, наверное, в другое отделение», «Это не в этом корпусе» – всего этого Аркаша наслушался вдоволь, но не психовал. Шел к цели упорно, по-взрослому.

Когда он постучал в отцовскую палату, ответа не было. Тогда он вошел внутрь. Сеня стоял спиной к входу у окна. Аркадий узнал бы теперь без ошибки эту спину из тысяч похожих спин.

– Папа! – сказал он.

Сеня стоял, глядя в окно и не реагируя.

– Папа! – еще громче сказал Аркадий.

Но Семен Иванович был действительно серьезно контужен. Он не слышал. Специалист по Баху и верный поклонник Оливье Мессиана, обладатель в недавнем прошлом абсолютного слуха – оглох! Точнее, на одно ухо оглох совсем, а вторым слышал на треть.

Аркадий подошел к отцу со спины и осторожно тронул его за плечо. Сеня повернулся.

* * *

Они смотрели друг на друга, два родных человека, в которых течет одна и та же кровь. Много воды утекло с тех пор, как они смотрели последний раз вот так же, глаза в глаза. Мальчишка успел превратиться в молодого мужчину, а музыкант успел оглохнуть и пообщаться со смертью. Но это было внешнее. К внешнему привыкаешь быстро. А по сути, они вглядывались друг в друга и узнавали прежние, привычные, никуда не девшиеся черты.

Сеня глупыми глазами контуженого человека смотрел на своего мальчика, о встрече с которым он даже запрещал себе мечтать. Чтобы не рвать сердце. А Аркаша глядел на постаревшее лицо Семена Ивановича и понимал, что это он заставил отца состариться раньше времени. Что это на его месте был отец в том бою. Что… Да мало ли что еще. Потом они крепко обнялись. Ну как крепко? Правая рука Семена Ивановича была плотно перевязана. Он обнял сына одной левой.

* * *

Когда объятья разжались, Семен Иванович спросил:

– Сы-сы-нок, я не сплю? Э-э-это п-правда ты?

– Я, папа, я. – Аркадий не смог сдержать слез, слыша заторможенные звуки отцовского голоса. – Прости меня.

– Это т-т-ты меня п-п-прости.

Он показал сыну раненую руку.

– Больше ни-ни-никогда играть не-не буду. Но это не-не-не страшно. П-правда?

Аркадий опустил голову на грудь отцу и заплакал в полный голос, не стесняясь. Отец все равно почти не услышит. Сеня видел, как вздрагивают его плечи, но действительно почти ничего не слышал. Он понимал, что сын плачет. Он гладил его здоровой рукой и плакал сам. Это были хорошие слезы.

В палату на голос Аркадия прибежала медсестричка. Она приоткрыла двери, увидела сцену встречи и тут же отпрянула. Глаза третьего человека здесь были бы лишними. Но вот кто не был бы здесь лишним, так это Ольга Павловна.

Если бы отец с сыном подошли к окну, точно туда, где стоял Семен Иванович в момент прихода Аркадия, они увидели бы, как через больничный двор, не чуя ног под собою, бежит их мать и жена. Та самая смышленая медсестричка сейчас покажет ей палату, и Ольга Павловна влетит туда без стука, чтобы обнять своих мужчин и добавить свои женские слезы к слезам Сени и Аркадия.

* * *

Что можно еще добавить к этой почти фантастической повести, так счастливо соединившей своих главных героев среди больничной палаты военного госпиталя? Кажется, больше ничего. Но лично мне не хватает Симеона Столпника. Он ведь тоже герой повествования и живой участник всех событий. Это он, сначала через киноленту, а потом через информацию о себе, через Жития Святых, через развалины монастыря на месте своих подвигов влиял на Сеню, а уже через Сеню – на всех окружающих людей. Язык