Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

а восемь насчитал! — горестно покачал головой и, не сказав Ваське больше ни слова, ушел с объекта. Домой он явился поздно. Внуки, самого варначьего возраста, сразу пристали к нему, где был, почему баню не истопил? Двое знакомых охотников, благодушно устроившись на лавке возле стола, улыбались, оглядывая его: на штанах репей нацеплялся, сапоги грязные, губы дрожат…

Петр Павлович молча разулся, погремел немытой посудой, горкой стоявшей на кухонном столе, пробормотал что-то себе под нос, но в общение с компанией не вступил. Старался прийти в себя да и насчет еды соображал — сильно проголодался. Охотники улеглись на полатях, а он с внуками на просторной русской печи определился, как обычно. Сын с женой внизу на раскладушках. Один из охотников уж захрапел, внуки притихли, а у него вдруг живот от чего-то скрутило. Он полежал какое-то время, затем посидел, свесив ноги, а вскоре с неохотой и кряхтеньем стал слезать с печи. Всунул ноги в опорки — голенища обрезаны, и шлепанцы эти так у порога и стояли, и все ими, кому надо, пользовались: то дров принести, то по нужде сходить, то в баню. Он еще раз прислушался к себе — в животе урчало, ныло, ворочалось, сипело. Нашарил в изголовье фонарик и только взялся за дверную скобу, как внуки в один момент подали голос:

— Дед, ты куда?

— Не куда, а далеко ли, — как можно спокойней вполголоса отозвался он.

Вернувшись в избу, он долго укладывался на краю печи, боялся расшевелить парнишек, да и нытье в животе опять началось. Полежал недолго. С приглушенным стоном снова сел. Посидел и потянулся за фонариком:

«Дернуло меня у Васьки ись ту капусту!»

— Дед, ты далеко ли? — подняли головы внуки.

— Да спите вы, вот привязались, — взъелся дед на внуков и несильно хлопнул дверью.

Вернувшись со двора, он залез на печь, но ложиться не торопился. Сидел, опершись на руки, вслушивался в себя. Повздыхал и снова — с печки долой.

— Дед, ты далеко ли? — едва сдерживая разбиравший их смех, поинтересовались парнишки…

Охотники проснулись, зашевелились, тихонько переговариваться начали: не пойти ли им в лес пораньше — на зорьке рябчики кормиться прилетят, может, и косачи… Парнишки весело перешептывались и ждали дедова возвращения.

Петр Павлович еще несколько раз залезал и слезал с печи, брал фонарик и уходил…

В этот раз его долго не было, и ребятишки уж насторожились, приготовились побежать узнать, где дед запропастился. Отец цыкал на них сердито: угомонитесь, мол, спите, а то выгоню… Они на время притихли, но затянувшееся отсутствие деда не давало им покоя. Наконец он явился и принес с собой в избу такой «аромат», от которого нос воротило. Охотники примолкли, а внуки — в один голос:

— Дед че ты так долго? Чуть не до утра! И запашок от тебя подозрительный. Брюки, что ли, забыл снять?

— Фонарик уронил…

— Куда уронил?

— Куда-куда… в очко!

— Ха-ха-ха! — прыснули мальчишки. — Как это ты его?

— Х-х-хы! — закатились охотники.

А деду не до смеху, ему белый свет не мил.

— Как тебя угораздило? — с напускной строгостью, едва сдерживая смех, спросил сын.

— Да вот угораздило! Как уж пойдет, дак кругом клин да палка. Положил его на стульчак, начал штаны натягивать, а он… только булькнул. Нашел в огороде вилы, достану, думаю. То навроде зацепится, огоньком уж мелькнет… А руки от напряжения дрожат. Вилы — не крюк… Снова скроется. То опять мелькнет, огоньком обозначит, осветит себя и снова сгинет…

Изба закачалась от хохоту. Парнишки аж повизгивали. Охотники поняли, что заснуть все равно уж не удастся. Да и какой сон, все равно скоро уходить — светать уж начинает. Разогрели чай, а Петр Павлович долго бренчал умывальником в сенках, потом подсел к охотникам, собрался тоже нутро чаем согреть и неожиданно для себя спросил:

— Мужики, а стопочки у вас не найдется? Может, полегчает… Мне и надо-то одну, маленькую…

Охотники достали из-под лавки поллитровку, с радостным бульканьем налили ему в стакан, пододвинули:

— Будь здоров! — подмигнул один из них.

— Будем здоровы! — оживился дед. Выпил водку без передышки, губы ладонью утер, поискал глазами, чем бы закусить, да вспомнил, что живот-то расстроился, взял кусок черного хлеба, круто посолил и быстро съел.

— Вот спасли, спасибо! Вот помогли! А то… такой вариант…

Он хотел поведать о том, как у Васьки был, как в потемках до дому добирался, как от расстройства живот скрутило, да так и не поведал — сморил сон.

ЛАРИОН

Больше всякого праздника Петр Павлович любил субботу. Будь то зимой ли, летом ли, и в дождь, и в ведро, донимали ли его накануне хвори или обиды какие — просыпался в субботнее утро просветленно-радостный: ну вот и суббота! Доживет до вечера и отправится в баню!

Позавтракает неспешно, чаю с молоком напьется, со стола за собой приберет, потому как нынче все долго спят. Чуть ли не до обеда бока давят, как и не устанут, незло думает он, поглядывая на дверь, за которой спят сын со снохой. За печью, на широкой, как полати, деревянной кровати внуки посапывают. Только и смиренные — пока спят, а так — не толкут, так мелют. Согрешение иной раз с ними! Ну да пускай спят-отсыпаются. Школа начнется — некогда вытягиваться-то будет. А там — в институт или в армию: тоже не разоспишься…

Он брал бидон и шел за молоком к соседке Анне. Молоко у соседей самолучшее, не молоко — сливки. И непременно напоминал насчет бани, а то, не ровен час, за делами и заботами баню истопить забудут.

Свекор каждое лето живет здесь, в деревне, в ста верстах от города. Молодые то приедут, то уедут — дела, видишь ли, в городе, да и отпуск не по полгода, все успеть надо. И внуки туда же! То им в кино охота, то на футбол, то по телевизору стоскуются. А вот он… Как выберется из города по первотайку, пока дороги не рухнули от вешнего разлива и автобусы исправно ходят, да так до белых мух и живет, сам себе барин и дурак, как говорится, живет и здравствует, и никаким калачом-пряником его отсюда не выманишь.

Пока снег сходит да земля просыхает — дровишки пилит, в поленницы складывает, грабли, вилы, косы налаживает заблаговременно, не то, что некоторые… когда запрягать, тогда и дугу загибать… Топоры точит, пилы правит, хлам разный прибирает-убирает. Да мало ли дел по хозяйству? Дом не велик, да спать не велит. Хлопочет день-деньской, все больше старается на свежем