Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Дверь открыта, но никого нигде не видать. Прошел в сенки. Потом в кухню, заглянул в комнату и отшатнулся: на широкой скамье в переднем углу лежал Ларион. Домовины еще нет, но уже обряжен в белую рубаху, в тапочки, руки на груди сложены, в изголовье три свечки теплятся… Вокруг него ходит внучка и обкладывает Лариона сиреневыми, желтыми и белыми букетиками картофельного цвета.

Петр Павлович стесненно кашлянул. Девочка не обернулась, но и не испугалась:

— Мы утром приехали к дедушке в гости, а он взял да и умер, и нас не дождался…

Он постоял над усопшим, покачал головой и тихо произнес:

— Царство тебе небесное, Ларион. Вымылся и преставился… На том свете каждая щедринка обратится в жемчужинку… так говорят. Все мы так: живем шутя, а умрем взаправду…

Обошел вокруг покойного и остановился в ногах:

— Ты прости меня, Ларион, за вчерашнее. Не больно ласков был с тобой, пообидел, поди, чего сделал не так, чего сказал… Прости мое нескромное поведение…

Девочка не слушала его. Она была занята своим: положила последние кустики цветочков, оглядела свою работу и не то спросила, не то утвердительно заключила:

— Красивый дедушка!

КОНЧИНА

Свекру моему, Петру Павловичу, все хуже и хуже: то под капельницами лежит, то голову по подушке катает и тихо стонет.

— Петр Павлович, завтра, наверное, Витя приедет, а сегодня мы с вами наговоримся, навспоминаемся. — Я взяла банку, наполовину уже наполненную мокротой, сходила вымыла и слезы усмирила. — Я очень рада, что он приедет, — повидаетесь, наговоритесь… А вы помните, как вы ему не раз при случае говорили: вот доживешь, мужик, до моих-то годов, то ли будет… Так он уж и теперь, хоть ему до ваших-то годов о-го-го, такое выкинет! Сходил как-то в баню к Анне. Вы ее помните?

— Как же не помню! Хорошо помню. Как сейчас вижу… А уж как с Ларионом управлялся… Царство ему небесное! С ним управился, а вот теперь, видно, и самому…

— Ну вот… Приходит он из бани и на меня: «Маня! Ты почему мне чистое белье-то не дала с собой?» — «Как не дала? Носки, трусы, полотенце, футболку, кальсоны, рубашку…» — «Полотенце я нашел, утерся. Стал одеваться… Носки надел. Рубаха на гвоздике висит — наготове, а ни трусов, ни нижней рубахи, ни кальсон. Которые были — бросил под ноги, потом, правда, удивился — больно белые…»

— То ли еще будет, погоди, девка! Скучать некогда станет.

Принесли капельницу. Я сижу подле него на кровати, поглаживаю по другой руке, а иглы вводят уж в запястье. Вены, как синие ниточки, а вокруг синяки так и не сходят… Так мне его жалко… Поговорили о ребятах — об Андрее, об Ирине, о Витьке маленьком, который все с молотком за прадедом ходил… Свекор дышит тяжело, кашлянуть боится, чтоб иглу не сшевелить, и тут пожаловался: «Что уж больно нынче долго — мыслимо ли два раза в день столько лекарств вливать, я ведь чувствую, навряд ли они мне уж помогут, видно, подошла пора помаленьку-потихоньку собираться и мне в дорогу, у которой один предел…»

Я попросила сестру, чтоб убрали капельницу — он очень устал, да и кашель подступает. Сестра все унесла, убрала. Я стала и по этой руке гладить осторожно. Глажу и говорю:

— Петр Павлович, я знаю, не всегда была с вами ласкова, не всегда делала так, как вы хотели, не всегда внимательна была, добра… Вы уж простите меня, ради Бога… простите… Я очень об этом сожалею, что иногда была и несдержанная… Простите меня, пожалуйста. Простите меня, миленький Петр Павлович…

— Да што ты, Маня! Милая моя Маня! Ты меня прости… прости мое нескромное поведение… прости…

Каемся оба, слезами заливаемся, друг у друга прощения просим. Один больной поднялся с кровати, взял сигареты, вышел из палаты. Скоро пришла сестра, больному сделали укол, и он постепенно утешился. Я таблеток валерианы наглоталась. Слушала неровные, затрудненные перебои в его сердце, гладила исхудавшие старческие руки, а мысли на чем-то определенном сосредоточить не могла… Через какое-то время сестра вызвала меня из палаты и, прикрыв дверь, сказала, что меня просят к телефону. Звонил Виктор Петрович.

— Ну как вы там? — бодро спросил он, еще не представляя состояние отца.

— Да ничего, помаленьку, держимся пока…

— Ничего, если я завтра приду? Сегодня с дороги отдохну. Да и не могу я переносить больничные запахи… Значит, до завтра.

— Хорошо, до завтра…

Виктор Петрович пришел вместе с Андреем, зашли сначала к завотделением, поговорили, что вряд ли операция помогла бы…

Петр Павлович как-то не очень обрадовался приезду сына, сказал полунамеком, что и помереть бы, мол, мог, покуда ты собирался. Покашлял в банку. Я взяла ее, чтобы вымыть, а заодно переждать момент, потом принесла, поставила на обычное место.

Виктор Петрович чувствовал себя неспокойно, растерянно, оглядывал палату, на больного отца посматривал, на меня, спросил у отца про самочувствие и, помолчав, признался:

— Папа, ты прости, но я после госпиталя не могу переносить больничные запахи. Я пойду пройдусь, подышу свежим воздухом и снова приду.

Петр Павлович с сипом заплакал, голову на подушке покатал, мол, стоило ради этих минут ехать в такую даль…

— Маня, чего это Витя со мной путем и не поговорил? Пришел — ушел… Когда теперь придет — не сказал…

— Скоро, скоро придет. По городу походит, повспоминает и придет.

Я дала больному попить, постель поправила, подушку и опять слышу:

— Маня, я помру, так зубы-то не вынимайте. Некрасиво, когда у стариков рот западает…

Я сказала, что будет еще время об этом поговорить, налила в стакан лимонаду, подала больному, он отпил маленько и отвел мою руку, откинул чуть набок голову и закрыл глаза. Я снова ненадолго вышла из палаты, чтобы справиться со слезами. Петр Павлович лежал головой к окну. Пока меня не было, успел — где и силы взял? — перевернуться и лежал уже к окну ногами, подтянув к животу коленки и положив ладони под щеку. Так он спал всегда, когда и не болел, а тут вот… Уткнулся лицом в стену и затих, только слышнее стала екать селезенка.

Я позвала врача, рассказала, что и как. Он недолго постоял над больным и мне вдруг сказал: «Вам сегодня можно ночевать дома, нет уверенности, что дотянет до утра. Слышите, как селезенка и легкие сопротивляются? Сбивают друг друга. Скоро начнется агония. Вам лучше уйти. Я и Виктору Петровичу сказал, что приходить не надо, — больной все равно уже никого не узнает и ничего не