Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

В баню Петр Павлович собирался долго, основательно, мылся и того дольше. Придет в предбанник, разденется. Нет, сначала расстелет на лавке газету, будь та лавка чище чистого, все равно — так уж привык. Белье разложит, как в солдатах, бывало, форму складывал — все по порядку. Подъем — искать то-другое не надо, все под рукой, только знай руками-ногами пошевеливай. Р-раз — и готов! Хоть на парад. Другие еще копаются, чего уронят, чего в спешке задом наперед напялят, глядишь, и наряд получат. С ним такого не бывало. В армии, там в положенное по уставу время надо успеть одеться-обуться. В теперешней жизни ему торопиться вовсе не обязательно, а белье он раскладывает в последовательности, чтобы после бани спокойно одеться, ничего не искать, не нервничать, не суетиться — не утратить благостное, размягченное после бани состояние.

Разденется, зайдет в сухой банный пар, постоит, подрагивая кожей, как старый конь перед дорогой, глаза попривыкнут к тусклому банному освещению, и решительно зачерпнет емким, как кастрюля, эмалированным ковшом каленой воды, осторожно окатит полок, лавку и на распаренные, отмытые до желтизны доски положит веник. Второй ковш истратит на него, на веник, польет кипятком от комля до вершинки, встряхнет, и опять таким же манером…

Затем присядет на лавку, посидит, в окошко, заросшее с улицы крапивой да конопляником, поглядит без интереса, просто так. После таз в углу на полке устроит да и сам рядом с тазом усядется. Сожмет комель веника в горсти, подержит на весу и, закинув руку с веником на плечо, нехлестко пройдется по лопаткам, затем мелким перебором похлещет себя по всей спине и замрет, вслушается, как все нутро его изготавливается принять через распаренную кожу горячий запашистый пар. Еще посидит маленько, помочит веник в тазу с водою и так и эдак, да как примется себя хлестать, как примется!.. Аж руки пляшут, будто молодые, аж веник мельтешит, из глаз веселые искры брызжут, а по телу мурашки, мурашки!.. Потом в глазах — туман, а по всему телу истома такая, что и сравнить не с чем. А веник все хлопает, все хлещет, руки суетятся, листики от веника уж тело облепили, на шее, на груди, на плечах пестрят. Кряхтит от удовольствия человек, головой трясет и все хлещет, хлещет себя веником.

После даст себе и венику передышку, слезет с полка, на каменку полный ковшик ухнет — аж камни защелкают! Тут уж не только телу, но и волосам горячо сделается! Приоткроет дверь, похватает ртом прохладного воздуха и снова на полок, снова сладостно себя истязать. В молодости, бывало, рукавицы надевал, шапку на голову — и до того себя исхлещет, до того себя изведет, что иной раз доползет до порога, уронит на него голову, отлежится, очухается, сбившееся дыхание выровняет — и после уж на свое усмотрение, как себя почувствует, — либо еще разок потешит свое тело веником, либо уж мыться принимается. Голову моет долго, пока волос не заскрипит. Вехоткой натирается до красноты, руки-ноги моет со тщанием, каждый палец, каждый ноготь…

Суббота есть суббота!

Сегодня он не раз уж поднимался на поветь, шуршал вениками, пока не выбрал по душе. В большом окатистом тазу мочалка и мыло в прозрачном кульке, бельишко, даже расческа с отломанной ручкой. С краю лежит бутылка с квасом. Пиво, конечно, лучше бы, да где его, пиво-то, в деревне взять? Квас тоже хорошо, свежий, крепкий, так в нос и шибает. Уж чего-чего, а квас сноха делает просто замечательный!

Под разными предлогами сосед уже дважды наведался к Анне. Та заверила, что баня затоплена и чтоб приходил часам к семи. Для него это самое время удобное, самое желательное: вымоется не спеша, после на лавочке в предбаннике посидит, кваску попьет, отдохнет, глядя в распахнутую дверь на огородные кущи. Он по-особенному любит эту пору, когда все в росте, в самом наливе, что тебе лук, что чеснок, что тебе морковь или свекла, а уж горох дуреет, упругими стручками обвешивается — загляденье! Прямо не по дням, а по часам! Укроп от самого алого ветерка вдруг зашевелится, зашепчется зонтиками семян — и такой запах от него по всему огороду поплывет, и так нестерпимо захочется малосольных огурцов или окрошки… Петр Павлович аж слюну сглотнет.

Надышавшись огородным воздухом, пережив банную истому, он широкой бороздой направляется к низкой калитке. Осторожно звякнув в раму крайнего окна соседского дома, подождет, пока к стеклу приникнет Анна, румяная после бани, — она завсегда ходит в баню первая, в самый жар! — улыбчива, в белой кофте, с полотенцем на голове, намотанным наподобие тюрбана. Он кивнет ей, тронет пальцами козырек кепки-шестиклинки в знак благодарности и пошагает к дому.

Вот Петр Павлович к назначенному времени приблизился к соседской ограде, хлопнул легкой дверью калитки и направился было в баню, но тут его перехватила Анна, остановила и, виновато улыбаясь, стала звать зайти в избу, посидеть маленько.

— Ларион там, моется еще. Давно уж. Завсегда ходил последним, когда ни жару, ни пару, а сегодня вот захотел, чтоб пожарче… Не раз уж сбегала к бане-то: живой ли? Навроде живой, плещется, разговаривает сам с собой…

Сосед огорчился про себя, но виду не подал, хотя сил никаких ждать не оставалось, не терпелось в баню — так он себя к ней подготовил.

— Ладно, пускай моется. Домой ворочаться не стану, а здесь вот и посижу, — огляделся, кивнул на бревешки, скатанные у забора, таз поставил в сторонке, сверху на белье веник положил, даже фуражку снял было, но откуда-то комар налетел, донимать начал.

За огородом, в заросшей пологой ложбине коростель заскрипел. Высоко в вечернем небе самолет прогудел Кругом спокойно, такая благодать, такой покой! Лишь с дороги время от времени доносился рокот проезжавших машин, приглушенный расстоянием, самая пора хлебам зреть, грибам преть, ягодам наливаться!

«Уж не ночевать ли Ларион собрался в бане-то? Долго больно. Ждать да догонять хуже нету… Ну, торопить, беспокоить не стану, пускай намоется от души. По себе знаю, какое это удовольствие, какая радость всему организму. В ванне в городе полощешься не по разу в неделю, а что мылся, что нет», — и тут же представил, как Ларион парится, охаживает себя веником. Петр Павлович даже лопатками пошевелил все жилы мысленно перебрал от предстоящей услады, и терпение ждать дальше у него кончилось. Он поднялся с бревешек, таз прислонил к бедру, как бабы настиранное белье полоскать носят, и решительно зашагал по борозде к