Бывшие одноклассники. Училка для миллиардера - Саяна Горская

– Хорош, ты старше меня всего на шесть лет! Будешь теперь на этой почве учить меня жизни?

– Ещё как! Ну, так знаешь? – Смотрит не моргая.

Со вздохом раздражения всплескиваю руками в воздухе. Закатываю глаза.

– Просвети, о мудрейший.

– Умение. Стоять. На своём, – пальцем тычет мне в грудь на каждое слово. – Но не прогибая других. Ян, ты мог бы стать кем угодно, сломать кого угодно, но ты выбрал любить. В этом и заключается сила. Так что, братец, если ты думаешь, что настоящий мужчина – это тот, кто идёт напролом, ты ошибаешься. Настоящий мужчина – это тот, кто может стоять на коленях перед женщиной, если этого требует любовь.

Я прикрываю глаза.

Грудь сжимает.

– Она не верит, что я могу измениться.

Дан усмехается.

– Так докажи. Не словами. Не обещаниями. Делами и поступками. Начни с того, чтобы перестать бояться любить её правильно.

– А если… Если не умею я – правильно? Если только вот так – криво и ущербно? Не этого она хочет.

– Конечно, – криво усмехается Дан. – Ты вёл себя как эгоистичный козёл. Она устала. В чём её винить?

Я закрываю глаза.

– Ни в чём, но… Может, оно и к лучшему?

Дан вдруг резко подаётся вперёд, хватает меня за воротник и встряхивает со всей дури. Ноздри его вздрагивают.

– Ты серьёзно? – Рычит.

Я смотрю в его глаза и вижу там… Боль.

Точно такую же, какую, уверен, он видит в моих.

– Ты знаешь, когда я понял, что потерял Анюту?

Мои губы сжимаются в тонкую линию.

– Нет.

– Не тогда, когда она ушла. Я потерял её гораздо раньше. Я наивно полагал, что у меня будет время всё исправить. Думал, оно само как-то выправится и встанет на прежние рельсы, но… Это хрень собачья. Женщине не нужен мужчина, который опускает руки. Женщине нужен тот, кто останется. Кто будет бороться. Кто пойдёт до конца несмотря ни на что.

Отвожу взгляд.

Знаю, что Дан прав. В конце концов, он имеет полное моральное право раздавать подобные советы. Он на этом деле собаку съел.

Резко выдыхаю.

– Что, если я не смогу?

– Тогда ты меня очень разочаруешь. Но я не думаю, что ты слабак. Ты ведь Петров. А Петровы не сдаются. Так что давай, придурок, поднимай свою задницу и иди. Иди к ней. Этот бой ещё не проигран.

– Явлюсь и она меня прикончит, – втягиваю воздух через зубы. – Однако…

Подскакиваю на ноги так резко, будто мной выстрелили из катапульты. В груди что-то сдвигается, едва уловимо, но ощутимо. Точно так же ломаются ледяные глыбы весной – с сухим треском, предвещая большую воду.

– Ты куда? Я не имел в виду прямо сейчас.

– Мне нужны сильные союзники.

Дан качает головой.

– В одиннадцать вечера? Ты серьёзно?

Я ухмыляюсь. Настоящей, живой улыбкой, которая с непривычки царапает губы.

– Именно! – Подцепляю со спинки дивана пиджак.

– Я вообще-то имел в виду, что тебе стоит научиться бороться по-другому, а не собирать армию.

В три размашистых шага подхожу к Дану. Не дав ему опомниться, резко обнимаю его и хлопаю по спине так, что он закашливается.

– Спасибо, брат!

Он шумно выдыхает, раздражённо цокает языком, но я знаю его слишком хорошо – он крайне доволен.

– Охренеть! Последний раз ты обнимал меня лет двадцать назад. Это точно не конец света?

Я только усмехаюсь.

Выхожу из квартиры и хлопаю дверью, но теперь в этом движении нет злости и нерва. Есть только одно: надежда. Чёртова, упрямая надежда, которая, несмотря ни на что, снова во мне проснулась.

Глава 23

Ян.

Жму кнопку звонка.

Долго и упорно.

До тех пор, пока не слышу по ту сторону торопливые шаги.

Они затихают.

Знаю, что меня сейчас в дверной глазок рассматривают, поэтому нацепляю на лицо самое невинное выражение, на которое только способен.

Смотрите, я абсолютно безопасен.

Открывайте же, Таисия Валерьевна, иначе я или тараном вынесу дверь, или войду в окно, неужели вы не знаете?

Знает.

Потому что замок щёлкает, и дверь медленно распахивается.

Расплываюсь по косяку. Отчаянно тяну лукавую улыбку Чеширского кота, будто мне не грозит тотальный провал прямо у порога.

– Таисия Валерьевна, вы чудесно выглядите!

– Петров, – смачно закатывает глаза будущая тёща. – Каким ветром?

– Попутным. Минутка найдётся?

– Ты вообще знаешь, который час?

Поднимаю руку, освобождая из-под пиджака часы на запястье.

– М-м… Половина двенадцатого.

Делаю шаг вперёд, но Таисия Валерьевна шлагбаумом выставляет руку, преграждая мне дорогу.

Что ж, на быстрый успех я и не рассчитывал.

– Петров! Хватило же у тебя наглости заявиться сюда, да ещё и в такое позднее время!

– Наглости? Ни в коем случае, Таисия Валерьевна. Движут мной чувства совершенно иного толка, а именно – безумная, мучительная, бескомпромиссная и безусловная любовь к вашей дочери.

– Наглец и лжец! – Фыркает.

Из-за спины вытягиваю пышный букет алых роз.

– Для самой очаровательной женщины в этом доме.

– И подхалим! – Фыркает снова, однако букет забирает.

Вот так, Таисия Валерьевна, не такая уж вы и непреклонная.

– Чего тебе надо?

– Поговорить.

– Мало ты моей Юле голову заморочил?

– Вот именно! – Киваю и сую руки в карманы брюк. – Я так её заморочил, что теперь не знаю, как разморочить.

– Ещё и издеваешься?

– Ни в коем случае. Я серьёзен, как никогда.

Таисия Валерьевна щурится, пристально меня разглядывая. Будь её воля, она бы меня насквозь просветила, как рентген. Выдала бы мне сразу смертельную дозу облучения и даже глазом не моргнула.

– Юля сказала, что не хочет тебя видеть.

– Знаю, – стискиваю зубы.

– Так чего ты добиваешься, Петров?

– Вашей помощи.

Она вздёргивает изящную бровь, поджимает губы.

– Чего?

– Я прошу вас помочь мне. Мне больше не к кому идти. Я хочу, чтобы Юля меня хотя бы выслушала.

– Хочешь, чтобы она тебя выслушала? Ну так не стоило вести себя как самовлюблённый идиот.

– Полностью солидарен. Но что теперь – всё? Нельзя исправить? Разве любовь – это не про прощение, не про попытки, не про борьбу?

– Ты понятия не имеешь, что такое любовь, – холодно произносит Таисия Валерьевна, поудобней устраивая тяжелый букет в сгибе локтя.

– Имею. Я знаю, что любовь порой причиняет боль. Она бывает сложной и неудобной. Я знаю, что она не всегда выходит с первого раза. Что иногда ты сам, своими же руками, рушишь то, что тебе дороже всего. И я знаю, каково это – смотреть в глаза человеку, который был твоим воздухом, и видеть в них… Пустоту. Или хуже – боль, причиной которой являешься ты