Птичьи певцы - Жан Буко

С тех пор я сменил множество оптических приборов, но мой первый и любимый бинокль по-прежнему висит над прикроватной тумбочкой. Возможно, он кого-то ждет…

Южный соловей

Наша встреча стала неизбежной. Каждый год в весенние каникулы — Фестиваль птиц в Абвиле и воссоединение с моим главным противником. На этот раз во время жеребьевки выяснилось, что я выступаю последним, а Жан — вторым. Дуэль скоро начнется. За обедом я сижу у двери, а он — напротив. Я поднимаюсь на лифте, а он — по лестнице. Он возглавляет шествие по улицам Абвиля, а я плетусь в хвосте…

Вечер открылся выходом Дени Шейсу на сцену. После выступления первого конкурсанта настала очередь Жана подражать птице из обязательной программы. Ему пришлось нелегко, так как речь идет о самце свиязи, который свистит чисто, громко и отчетливо, а это выбивается из привычного Жану регистра. К счастью, благодаря своему пластичному голосу он закончил с триумфом, издав характерный хрип самки. Многие участники столкнутся с трудностями, имитируя свиязь. Пение самца требует плотного свиста — эту технику можно сравнить с точной интонацией певца, которая поддается случайным вариациям и завершается пронзительно высокой нотой. На мой взгляд, эта птица требует особой виртуозности, когда необходимо выдать протяжный вокализ при помощи мощной струи воздуха, и его ноты под силу лишь колоратурным сопрано… Выступление похоже на сальто, выполненное на краю пропасти: требуется полностью расслабиться, правильно дышать и владеть сложной техникой свиста.

Наступила моя очередь. Сосредоточившись, я подошел к микрофону — тысячи глаз уставились на меня, словно на самурая, который вот-вот достанет катану. Я представил, как рассекаю воздух вокруг надвое — махом, в мгновение ока. Я наполняю легкие, направляя энергию в нужное русло, и медленно дышу, чтобы успокоиться. Чувствую, как к низу живота спускается воздух и как почти молниеносно, за долю секунды, круглый живот сдувается. Из глубины тела вырвался звук абсолютной чистоты, и зрители замерли. Ни шороха. Полная тишина. Затем — гром аплодисментов. Это запрещено правилами. Дени Шейсу призывает к порядку, но шум лишь нарастает. Свиязь из бухты Соммы зажгла сердца публики, и люди долго рукоплескали стоя.

Во время произвольной программы организаторы решили опробовать еще одну новинку — проецировать фотографию птицы, избранной каждым из кандидатов. Когда Жан подошел к микрофону, вместо загадочной пуночки, к которой я готовился, на экране появился белый полет серебристой чайки. Обхитрил. Я был уверен, что он изобразит арктического воробья. Он снова примется кричать чайкой — и толпа придет в полный восторг… Однако выступление звучало иначе: менее смело, словно что-то препятствовало птице взлететь. Мне почудилось, будто детский голос потянулся странной дымкой, будто эквилибриста ранили или покачнулся канатоходец. В конце Жан помахал залу, что запрещается. Кажется, он и сам был сбит с толку. Публика доброжелательно поаплодировала, но что-то явно надломилось.

Настал мой черед. Сзади появилась фотография птицы, название которой не смеет произнести ни один имитатор. Из страха, что Жан меня засмеет, мне также не хватило сил открыться ему, несмотря на всю его настойчивость… Выбранная мной птица ведет скрытный образ жизни. Каждую весну этот Сирано с болот, чуть крупнее зарянки и с темно-коричневым оперением, плачет от отчаяния, читая стихи, которые не слышит его возлюбленная. Если ему удается спариться, он перестает петь до следующей весны. Проклятый поэт в листве довольствуется малым, но известен своими легендарными мелодиями. Когда Дени Шейсу произносит: «Южный соловей», по всему залу пробегает дрожь и их «ваааауууу» вибрирует у меня под ногами. Волна улеглась, хотя я не издал еще ни ноты. Я вытянул руки вдоль тела, аккуратно поднес ладони клицу и вспомнил о розовом боярышнике Жильбера на берегу ручья Аваласса. Именно из этой живой изгороди доносится отчаянное пение соловья каждую весну. В самом сердце листвы он широко раскрывает клюв и пробует первые нотки. Кажется, будто с новой строфой он пытается настроить инструмент: она всегда начинается с выброса четырех-пяти продолжительных нот, повисающих в воздухе. Положив пальцы в рот, я выпрямляюсь у микрофона и нежно затягиваю эту первую мелодию. Она получается такой прозрачной, что мне чудится, будто она надломится в любую секунду и я провалюсь. Опасный мотив. Полученная нота явилась словно чудо. Равновесие между струей воздуха, позицией пальца, языка и наклоном ладони очень хрупкое. Оно определяет высоту звука и качество позиционного сигнала. Мне удается исполнить мелодию пять раз подряд.

В пении соловья позиционные ноты сообщают на все болото и ближайшим слушателям:

— Я соловей, это дерево — мое, и всех самок, которые на него сядут, я прошу присоединиться ко мне.

После меланхоличного и нежного признания в любви спрятавшийся поэт приступает к сути своей песни и раскрывает себя. Количество трелей указывает на его возраст, как круги у деревьев. И на сексуальную зрелость… Долгие перелеты между Африкой и Европой развили его воздушные мешки, сиринкс и оперение. Обзаведясь такими преимуществами, престарелая особь может обскакать молодых и снискать благосклонность самок.

Стоя у микрофона, я пустился в великое путешествие соловьев, выталкивая воздух из легких, которые превратились по этому случаю в воздушные мешки. Сначала первые трели. Затем вторая очередь. Пение удлиняется, уплотняется. Я представляю, будто перелетел через северные земли, через Гибралтарский пролив, через песчаные дюны Сахары и еще до рассвета добрался до Конго, до национального парка Гарамба. Моя первая миграция.

Приступая к третьей строфе, я исполняю несколько трелей: умудренный соловей после стольких миграций вернулся в последний раз к кронам боярышника в Арресте. В моих глазах — песок пустынь, соль Средиземного моря и морось Севера. После этого я медленно побрел из света софитов. Публика молчит, погрузившись в глубокую медитацию. Любовь к птичьему пению вытеснила человеческий язык и обратила их взоры на священную красоту природы. Что же до меня, это выступление стало поворотным моментом и новой точкой отсчета. Я проникся чувством уважения и благодарности. Подражая свиязи и южному соловью, я смог продемонстрировать двойственность моего мира и неоднозначность собственной личности, оказавшись где-то между традициями бухты Соммы и виртуозностью лесных певцов.

Третья птица в последнем раунде ничего не изменит. Конкурс окончен. Я возвращаюсь на место. Напротив вижу Жана, который вжался в кресло и не двигался. Я тоже не мог пошевелиться: мне не хотелось бежать к родителям, семье, зрителям, как обычно. Все мысли — о моих птицах.