Александр II - Коллектив авторов

корону, возлагает ее на голову императрице и потом ее целует. До чрезвычайности трогательно было видеть добродетельнейшую и по высоким чувствам едва ли не первейшую мать и императрицу Марию Федоровну, третий раз при коронации присутствующую3 и в другой на царство сына благословляющую; видеть старшего брата, великодушием беспримерного, коронующего младшего брата потому, что находит его более способным к перенесению трудов, с саном сим сопряженных. Не только русские, но вся Европа столетие наше будет гордиться беспримерным Константином!

В 12 часов коронование окончилось. Императрица Александра Федоровна, благодаря Бога, весьма хорошо выдержала всю церемонию. В 2 часа был обед в Грановитой палате. На троне накрыт стол на три куверта[10], за стульями стоят камергеры4; около стен залы поставлены столы для первых двух классов5 и духовенства; при входе, на левой руке, за гардинами скрыты музыка и певчие; все чужестранные министры и посланники стоят вправо от дверей, группою; все ожидают прихода императора и императриц. Великий князь Александр Николаевич и все члены императорской фамилии находились в комнате, тайником называемой, где для них накрыт был стол; из большого окна сей комнаты можно было видеть все, в Грановитой палате происходящее. <..>

Кто читал волшебные повести и полагал невозможным видеть огненные дворцы, тот при взгляде на Кремль с его стенами и садом, их окружающим, горящим радужными огнями, поверил бы существованию волшебных замков. Все были в очаровании. Наследник со мною выехал в коляске посмотреть иллюминацию; едва показался он, раздалось радостное «ура!». Народ толпою бросился к коляске, власть полиции исчезла, все уступает толпе радостного народа, подобно морскому валу воздымающемуся, лезут друг на друга, падают, вскакивают, бегут, хватают за колеса, рессоры, постромки, крича: «Ура! Александр Николаевич, наш московский князь! ура! ура!». Трогательная картина; но дальше ехать было трудно, из опасения задавить кого-нибудь из народа возвратились назад. С балкона любовались Иваном Великим.

31 августа

Вчера праздновали день ангела его императорского высочества наследника Александра Николаевича; пригласили детей князя Голицына, московского генерал-губернатора, графа Виельгорского, Толстого, князя Гагарина, всего 10 мальчиков и столько же девочек; пили чай, потом до 7/2 ч<асов> в саду играли в зайцы, в комнатах в другие игры. Именинник получил много подарков и, между прочим, прекрасную арабскую лошадь от бабушки, императрицы Марии Федоровны.

4 сентября

Вчера был большой парад; государыни императрицы с великою княгинею Еленою Павловною и принцессою Мариею проезжали по линии фронта в сопровождении государя императора и многочисленной свиты иностранных министров, посланников и генералитета. В сие время государь наследник Александр Николаевич находился на фланге лейб-гвардии гусарского дивизиона, салютовал, потом скакал возле кареты государынь императриц. Во время церемониального марша ехал на фланге лейб-гвардии гусарского дивизиона; все от него без ума, особенно дамы. Когда герцог Рагузский стал хвалить ловкость его высочества Александра Николаевича, государь сказал при всех: «Я покоен насчет моего сына, он в хороших руках».

Что может быть выше этой награды, ее я ни на что в мире не променяю; если даст Бог услышать чрез 10 лет от государя: «Сын мой был в хороших руках, он человек, какого я желал в нем видеть», – тогда счастливее меня не будет человека.

1828 год

27 апреля

Долго провожали ее величество взоры великого князя; он не прежде оставил балкон, как потеряв вовсе из вида экипаж императрицы7. Первым движением разлукою растроганных сердец была мысль пойти в церковь. Александр Николаевич усердно молился. Ездили в Павловск; осмотрев наши комнаты, возвратились в Барское Село.

Великий князь, увидев полевой цветок, побежал сорвать его, сказав: «Я его отошлю в письме к мама». В кабинете ее величества сорвал гелиотроп для того же назначения. Здесь все говорило ему о их величествах: «Вот тут папа и мама обедали, здесь сидел папа, а тут мама. Где-то они теперь?»

Первая свободная минута употреблена на письма к ее величеству и великой княгине Марии Николаевне, которые [Александр Николаевич] просил императрицу Марию Федоровну отослать к императрице вместе с сорванными цветами.

Остальную часть дня великий князь играл с товарищами, был весел, но по временам заметно было в нем нечто печальное, не свойственное его обыкновенно веселому нраву. Нежное чувство любви к родителям – одно из прекрасных качеств великого князя. Вечерний журнал свой он начал сими словами: «27 апреля – день для меня памятный: милая моя мама и Мери уехали в Одессу. Я много плакал».

15 июня. Павловск. Пятница

Дождь шел в продолжение целого дня; несмотря на то, мы гуляли пешком; возле Константиновского дворца сели в лодку и таким образом сократили путь наш водою. Остальное свободное от занятий время Александр Николаевич играл у себя в комнатах, маневрировал оловянными солдатами, строил крепости, окружал оные и брал штурмом. Все это делается с лицом весьма сериозным. Поведением и учением великого князя и его товарищей я был доволен.

16 июня. Суббота

Ее императорское величество государыня императрица Мария Федоровна и ее императорское высочество великая княгиня Мария Павловна изволили присутствовать от 12 до 2 час<ов> при уроке великого князя. Способ преподавания г<осподина> Жуковского общей грамматики чрезвычайно понравился ее величеству: живость и ясность, с какою великий князь отвечал, служили доказательством, что тут ничего нет наизусть выученного и что он объясняемое совершенно постигает.

Урок г<осподина> Жуковского был повторен г<осподином> Эртелем, на немецком языке, и также заслужил одобрение. Наконец, г<осподин> Каллене экзаменовал Александра Николаевича на французском языке в общих определениях геометрии, которую обыкновенно преподает на русском языке. Таким образом государыня императрица могла судить не только об успехах, сделанных великим князем в языках, но видеть связь и целость всего учения Александра Николаевича, который в полной мере удовлетворил общим ожиданиям.

26 июня. Вторник

Поутру мы прогуливались в большом саду и у Елизаветина павильона; ездили на лодке. После обеда Виельгорскому пришла мысль начертить Дунай со всеми на нем лежащими крепостями; г<осподин> Юрьевич показал ему, каким образом следует за сие приняться. Едва великий князь увидел, взял карту и тоже начал работу. До сих пор я чрезвычайно доволен Виельгорским: благородное его поведение, милая детская веселость, искренняя дружеская привязанность к великому князю Александру Николаевичу и Паткулю, всегдашняя бодрость и необыкновенная точность в исполнении обязанности внушили к нему любовь и уважение обоих товарищей и родили в них похвальное чувство соревнования.

Великий князь, от природы готовый на все хорошее, одаренный щедрою рукою природы всеми способностями, необыкновенно здравого ума, борется теперь с склонностью, до сих пор его одолевавшею, которая при встрече малейшей трудности, малейшего препятствия, приводила его в некоторый род усыпления и бездействия. Я теперь почти уже не имею надобности