Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

В мае 1917 года Джон Куинн пригласил Андерсон и Хип на ужин к себе в пентхаус рядом с Центральным парком. Слуга-француз провел их по длинному высокому коридору, где к стенам тесно лепились шесть или семь тысяч книг[483], гостиные с видом на парк были от пола до потолка увешаны картинами. «Амазонка» Мане, которую Куинн только что приобрел за четыре тысячи долларов, занимала самое козырное место[484], но вряд ли надолго. Квартира напоминала музей-переросток. Во всех углах и нишах неопрятными рядами стояли картины[485]. Они же были навалены в спальнях, кладовках, под кроватями. Андерсон опознала автопортрет Ван Гога и портрет жены Сезанна – она их видела на Арсенальной выставке. Строго говоря, именно переживания, связанные с Арсенальной выставкой, – чувство, что в мире американского искусства происходит нечто небывалое, – и подтолкнули ее к созданию The Little Review[486]. И вот четыре года спустя она ужинает с тремя главными фигурами этой выставки: в тот вечер гостями Джона Куинна были также Уолт Кун и Артур Дэвис, ее организаторы.

Крутой нрав Куинна пришелся Андерсон и Хип вполне по душе[487], при этом он предпочитал обличительные речи диалогу, а об искусстве высказывался достаточно лапидарно. «Картинки», которыми он восхищался, были в основном «с перчиком» и «с радием»[488]. Он был из тех, кто коллекцию свою хранит пачками, точно купюры[489]. Куинн, в свою очередь, отметил, что мисс Андерсон хороша собой. Ее роскошные волосы и лучистые голубые глаза его очаровали. Она была ухоженной и в теле – «чертовски привлекательная молодая женщина, – писал он потом Паунду, – я мало видел таких красивых»[490]. Мисс Хип же оказалась ширококостной и с мужеподобной стрижкой – «типичная кривляка с Вашингтон-сквер»[491]. Куинн просмотрел несколько номеров The Little Review, обнаружил там шквал опечаток, восторженные статейки про посредственных художников, безвкусные откровения о финансовых трудностях. Для экономии один номер отпечатали на оберточной бумаге[492], а редакцию дамы превратили в книжный магазинчик, куда, как Куинн сообщил Паунду, желающие могли «зайти выпить чаю»[493].

Куинн хотел отдать часть журнала Куну и Дэвису под художественную критику и репродукции – но все связанное с искусством было территорией Джейн, которая не собиралась ни от чего отказываться. Когда Куинн сказал Андерсон, чтобы она таки «продолжала» работу, он не услышал ни слова благодарности[494]. Он предупредил Паунда касательно мисс Андерсон: «На эту своевольную даму, похоже, нужна твердая рука»[495].

Паунд пытался режиссировать их отношения через Атлантику. Про Куинна он сказал Андерсон, что тот, может, и не умеет изысканно говорить об искусстве, однако от природы наделен хорошим вкусом. Кроме того, «он выразил свое одобрение» и отметил, что Андерсон «очень умна»[496]. Он просил ее почаще наносить ему визиты и «по возможности его ублажать. Он едва ли не лучшее, что есть в Америке»[497]. Такие же примирительные письма он слал и Куинну. Она – «дивная душа», писал он, а недостаток почтительности объясняется тем, что «при вашей встрече она плохо себе представляла, кто вы такой»[498]. Это было ложью, но во спасение. Впервые за свою литературную карьеру Эзра Паунд оказался в роли миротворца.

Несмотря на все сомнения, Куинн помог с рекламой, которую дали его друзья-издатели[499]. Предложил, если будет худо с деньгами, оплачивать аренду, а еще написал Андерсон: «Я, разумеется, буду рад, как специалист, дать вам любые советы, связанные с цензурой». Слухи о связи Куинна с The Little Review дошли до Митчелла Кеннерли, издателя, которого Куинн защищал от обвинений в непристойном поведении. Кеннерли задал ему вопрос:

– А вы согласитесь защищать The Little Review, если он попадет под удар?[500]

Куинн даже не задумался:

– Разумеется.

8

Цюрих

В июне 1915 года Джойс сидел без работы, с долгами на сумму двухмесячного жалованья, являясь при этом британским гражданином, проживающим на вражеской территории. Чтобы оплатить железнодорожные билеты из Триеста в нейтральную Швейцарию для себя, жены и двоих детей – десятилетнего Джорджо и восьмилетней Лючии, ему пришлось заложить мебель[501]. Путешествие окольным путем, через австрийскую зону боевых действий, заняло три дня и было изматывающим, но в итоге они все-таки прибыли в Цюрих, который стал прибежищем для контрабандистов и шпионов, фальшивомонетчиков и дезертиров, пропагандистов и воротил черного рынка[502]. Еды не хватало, особенно зимой, когда кукурузу и картофель вдоль озера никто не выращивал и не собирал. В отсутствие мяса люди питались вареными каштанами и лягушачьими лапками. В кафе вместо кусочков сахара к чашке кофе подавали таблетки сахарина.

Цюрих военного времени выглядел совершенно сюрреалистично. В июле 1916 года Хуго Балль зачитал в цюрихском кафе «Кабаре Вольтер» Манифест дадаистов[503]: «Как достигают вечного блаженства? Произнося: дада. Как становятся знаменитыми? Произнося: дада. С благородным жестом и изящными манерами. До умопомрачения, до бессознательности»[504]. Дадаисты, в масках и экстравагантных нарядах, устраивали полубезумные пляски. Читали стихи, состоявшие из зауми, икания, свистков, мычания и мяуканья. Дадаизм представлял собой футуризм с буффонадой, но без насилия. Общим у этих двух движений было стремление начать все с нуля. В разгар беспрецедентно масштабной войны и те и другие надумали заново строить цивилизацию.

Швейцарцы все это не одобряли. По улицам разъезжали кавалеристы при шпагах и в шляпах с плюмажами – в их задачу входило поддержание порядка, а полиция зорко следила за ордами беженцев (составлявших почти половину населения города[505]) в поисках признаков подозрительной деятельности. Саботажники продавали сведения о передвижениях войск, скромного вида джентльмены обменивали поддельные документы на молоко и масло, тем временем Ленин играл в шахматы в кафе «Одеон», еще немного, и он отправится в пломбированном вагоне в Москву устраивать революцию. Каждый мог оказаться шпионом, в том числе и Джеймс Джойс, тощий ирландец из Триеста.

Австрийские власти подозревали, что Джойс переправляет письма из Австрии в Италию для некоего Адольфа Мордо, а самого Мордо, беженца из Триеста, считали пособником подпольного итальянского Сопротивления. Джойс действительно переправлял корреспонденцию между враждебными странами, но то были не зашифрованные послания, адресованные Мордо, а любовные письма к дочери Мордо от одного из бывших учеников Джойса. Тем не менее, когда полиция Граца перехватила эти послания, она запросила сведения о Джойсе. В ответном официальном рапорте из Триеста говорилось следующее: «В силу иностранного происхождения и соответствующих политических взглядов, он человек сомнительной репутации. Однако за период проживания в Триесте ни в чем подозрительном замечен не был»[506]. Потом, еще