Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

Заметки лились потоком – он добавлял заметки к заметкам[549] – в совокупности, говорил он, хватит на небольшой чемодан[550]. Он перестал писать на обеих сторонах листа в записных книжках[551], чтобы левую сторону (оборот) использовать только для дополнений. Джойс выстраивал «Улисса» фразу за фразой.

Даже вдали от Дублина Джойс умудрялся повсюду отыскивать материал. Он приносил из «Клуба иностранцев» горы сведений, поворачивал разговоры так, чтобы перейти на темы из своего романа[552]. Все вокруг – что бы ни обсуждали окружающие – находило потенциальное место в его замысле: швейцарский каламбур, случайный жест, название яда, физиологическое или фольклорное словечко. Джойс был всеяден. Прямо посреди разговора, или за ужином, или шагая по улице, он вдруг останавливался, доставал из жилетного кармана записную книжечку, наклонялся вперед, почти касаясь лицом верхнего кончика трепещущего карандаша, и записывал приглянувшееся слово или фразу[553]. В августе, когда Нора увезла детей в Локарно, чтобы дать мужу свободу, в которой он так нуждался, он писал в одиночестве и разговаривал с кошкой[554]. «Мррау!»[555] – сказала кошка. Джойс записал.

Из Локарно Нора писала ему, что тамошняя рыночная площадь совсем как в Триесте[556], рассказывала про грозы, которые его бы напугали[557]. «Жду у телефона в одиннадцать звонишь хорошо нет неважно»[558]. Письма Норы, краткие и нечастые, напоминали стиль Джойса. Нежность она скрывала, но не слишком старательно. «Надеюсь ты пишешь Улисса не работай допоздна наверное не купил себе одежку сходи купи». Джойсу, наверное, непривычно было в Цюрихе без семьи, и для облегчения он бродил по городу, помахивая ясеневой тросточкой[559], как когда-то в Дублине. На исходе лета в середине дня он шагал по Банхофштрассе[560] и вслушивался в обитавшие на ее тротуарах языки. На улице пахло липами, за тонкими стволами мелькали бело-голубые цюрихские трамваи – того же цвета, что и на Нассау-стрит[561].

Боль – без предупреждения – молнией ударила в голову. Лицо незнакомца, который нес его до ближайшей скамьи[562], размылось, вокруг каждого из уличных фонарей Джойс видел гало, переходившие из красного в желтый, потом в зеленый[563]. Когда вернулось сознание, видимо, Джойса поразила страшная мысль: что скажет врач из глазной клиники. Доктор Зидлер, видимо, поводил пальцами по его векам и почувствовал пульсацию ретинальных артерий[564]. Он пришел к выводу: операции не избежать.

Во время операции Джойс оставался в сознании[565]. Медсестра ввела ему атропин и обезболивающее, после чего ему вставили блефаростаты, чтобы зафиксировать веко в поднятом положении. Врач ухватил глазное яблоко щипцами, так что глазу, залитому хирургическим светом, было видно, как к нему, точно штык, приближается лезвие[566]. Преодолев сопротивление роговицы, лезвие скользнуло в переднюю камеру. В прокол хлынула жидкость[567]. Медсестра взяла зажим, зафиксировала глаз в опущенном положении и протянула доктору Зидлеру щипцы для радужной оболочки. Врач вытащил через разрез верхний край радужной оболочки, как салфетку сквозь прорезь в коробке. Медсестра передала ему ножницы, врач, велев Джойсу не шевелиться, отрезал треугольный фрагмент радужной оболочки, а усеченный остаток затолкал обратно лопаточкой.

Когда все закончилось, у Джойса случился нервный срыв[568]. Возможно, сказался шок от операции, с этими позвякивающими инструментами, ожидающими в лотке своей очереди. А может, пока он лежал в постели и действие препарата заканчивалось, взгляд единственного зрячего глаза метался по палате, где по углам призраками шмыгали атропиновые галлюцинации[569], у него было слишком много времени, чтобы вообразить себе, как весь остаток жизни он будет по-стариковски нашаривать клочки бумаги. Или его наконец придавил груз изматывающей работы над историей одного дня в Дублине – дня, который он пообещал себе описать минута за минутой, продлив далеко за полночь. Три года работы – а на часах все еще восемь утра, причем он не закончил ни одной сцены. Наверное, сказались тяготы войны, безденежье, необходимость кормить детей, все усугублявшиеся бытовые проблемы, с которыми он и здоровый-то едва справлялся. Вероятно, его терзало чувство вины. Нора примчалась из Локарно, чтобы дежурить у него в палате, но врачи посетителей не впускали, пока его душевное состояние не стабилизировалось. На это ушло три дня. Она писала за него письма и ухаживала за ним, пока в течение двух недель кровоточил его глаз[570].

Скорее всего, операция подарила Норе хоть некий проблеск надежды, ведь Джойс совершенно замкнулся в собственном внутреннем мире, где ей и детям почти не было места[571]. А вдруг боль вернет его к ней, в мир за пределами «Улисса»? После переезда в Швейцарию Джойс стал воспринимать жизнь как питательную почву для своей книги. В какой-то момент он попросил Нору изменить ему, чтобы во всей полноте понять, каково Леопольду Блуму в роли рогоносца[572]. Поездка с детьми в Локарно стала для Норы тактическим отступлением, попыткой выманить обратно мужчину, который все больше уходил в свою работу, однако ни отъезд, ни его болезнь ничего не изменили.

Более насущная проблема семьи заключалась в том, что Джойс упорно занимался писательством, несмотря на то что эта карьера уже более десятилетия денег почти не приносила. Хотя он добился некоторого признания, возможность жить на литературные доходы оставалась по-прежнему призрачной. К середине 1917 года Джойс заработал ровно два с половиной шиллинга авторских отчислений от «Дублинцев» – ничтожную долю фунта[573]. «Портрет» вышел в США в конце 1916 года, и мисс Уивер организовала и британское издание, уговорив американского издателя Бена Хюбша отправить дополнительные экземпляры в Англию. Несмотря на шквал положительных рецензий, за несколько месяцев в Британии разошлось всего 750 экземпляров[574]. Джойс был озадачен, но Паунд своевременно напомнил ему о том, что они представляют собой как писатели. «Как вы думаете, сколько в Англии и Америке проживает умных людей? Раз уж вы пишете для умных, какого ДЬЯВОЛА вы считаете, что купят 100 000???????»[575]

Джойс не ждал особого богатства, лишь бы хватило сладить с военной инфляцией, и все же даже самые элементарные заботы (плата за квартиру, отопление, лечение глаз)[576] отодвигались в свете неотступного желания создать нетленное произведение искусства. Еще работая над «Дублинцами» и первым вариантом «Портрета», он сказал Стэнни, что хочет пресуществить «хлеб насущный этой жизни»[577] в нечто бессмертное. Время шло, на место стремлению попасть в пантеон литературы пришло желание написать роман на языке «превыше всех языков»[578], выйти за пределы словаря, данного ему традицией. Война дала Джойсу то же, что дадаистам и анархистам, Ленину и Фрейду: