Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

В июне 1917 года был принят Закон о шпионаже, запрещавший на время войны любую деятельность, препятствующую американским вооруженным силам или направленную на помощь противнику. Любые высказывания, подталкивающие к уклонению от призыва или несоблюдению субординации, наказывались тюремным сроком до двадцати лет. Конгресс принял поправки, которые криминализировали «любые непочтительные, оскорбительные, вызывающие или нецензурные высказывания по поводу формы правления в Соединенных Штатах»[600], – и все последующие три года правительство вело против несогласных кампанию, самую масштабную за всю историю Америки. Среди высоких государственных чиновников, которые настояли на принятии Закона о шпионаже, был генеральный почтмейстер США[601]: он отдал распоряжение почтовым службам на местах проверять все газеты и журналы – всё, что не запечатано, – на предмет материалов, способных «дискредитировать или затруднить»[602] помощь фронту. Главным инструментом политического контроля стало не федеральное разведывательное управление и не лига граждан-доносчиков. Им стала армия из трехсот тысяч госслужащих.

Сейчас это кажется странным, но тогда почтовая служба США была одной из крупных федеральных правоохранительных структур. В канун Первой мировой войны ФБР (которое тогда называлось Бюро расследований) являлось едва народившимся филиалом Департамента юстиции. На момент подписания в 1917 году Закона о шпионаже в Бюро служило всего 300 агентов[603], а в составе секретной службы в Нью-Йорке было всего 11 контрразведчиков[604]. А вот почтовая служба (в то время одна из ветвей исполнительной власти) была вполне сложившейся структурой. Ее штат составлял 300 тысяч человек[605], в том числе 422 инспектора[606] и 56 тысяч почтмейстеров[607], которые за год обрабатывали 14 миллиардов почтовых отправлений[608]. Почтовые отделения имелись даже в самых удаленных уголках страны, причем существовали там уже на протяжении десятилетий. Задолго до появления шоссейных дорог и телефонов были проложены почтовые пути и организована доставка почты. В маленьких городах почтовые отделения возникали раньше, чем кладбища.

Поэтому, когда США вступили в Первую мировую войну и правительство решило бороться с опасными словами с помощью общенационального цензурного механизма, обладавшего давно сложившимися конституционными полномочиями, оно обратилось именно к почтовой службе. Дабы подвергать слова цензуре, правительству нужно было научиться их отслеживать, а военное время – одна из подпорок сильной государственной власти – позволяло усилить цензуру. Именно таким образом правительство узнало о существовании Джеймса Джойса. Неприятности «Улисса» с цензурой начались не потому, что бдительные граждане выискивали порнографию, а потому, что официальные цензоры из почтовой службы отлавливали иностранных шпионов, радикалов и анархистов, и было совсем не важно, политические это радикалы или философские и считают ли они себя художниками.

История усиления власти федерального правительства – это во многом история расширения полномочий почтовой службы: ее могущество было краеугольным камнем американской цензуры. С момента образования Почтового департамента в 1792 году почтовая служба обладала подтвержденной законом монополией на пересылку корреспонденции, но реально правительство воспользовалось этим правом только в 1844 году, когда в Конгрессе заявили, что задача почтовой системы – «поднять наш народ на новый уровень цивилизованности и сплотить его в патриотическом порыве». Почта должна была превратить пестрое население, рассеянное по всему континенту, в истинных американцев. С этого началась полувековая экспансия[609], в ходе которой почтовая служба занималась строительством дорог, снижением тарифов на отправления и усилением наказаний для частных курьерских служб, нарушавших государственную монополию. С 1845 по 1890 год объем корреспонденции вырос в сто раз[610].

Свои позиции почтовая служба усиливала прежде всего за счет снижения тарифов. В 1844 году отправить письмо за 400 миль стоило 25 центов[611], в случае, если письмо было на двух листах, тариф удваивался (конверт считался отдельным листом). Семь лет спустя то же письмо можно было доставить едва ли не на другой конец континента всего за три цента[612]. Газеты и журналы еще до времен Бенджамина Франклина пользовались специальными низкими тарифами, но и стоимость пересылки периодических изданий резко снизилась. К 1879 году газеты и журналы объединили в раздел почтовых отправлений второго класса и доставляли куда угодно по два цента за фунт веса[613]. Если получатель проживал в том же округе, что и отправитель, доставка осуществлялась бесплатно. Тарифы упали до минимума в 1885 году, когда доставка периодических изданий по всей стране стоила один цент за фунт веса – и тариф этот сохранялся до 1918 года[614].

Та же инфраструктура, на которой сформировался американский народ, создала и модернистов. Благодаря почтовой службе мелкие журналы с крошечным бюджетом оказались доступны читателям по всей стране. Половина подписчиков The Little Review жила на Манхэттене, вторая половина была рассеяна по всей Америке, но Андерсон и Хип тратили на распространение двух тысяч экземпляров каждого номера всего 3 доллара 33 цента. Почтовые расходы на распространение октябрьского номера 1917 года составили 2 доллара и 50 центов[615] – столько платил за подписку всего один поклонник Джойса[616]. При этом в распоряжении почтовой службы имелся элементарный метод контроля за журналами вроде The Little Review: она сохраняла право отозвать его статус отправлений второго класса. Отправления первого класса стоили в восемь – пятнадцать раз дороже[617], такие расходы маленькому журналу было не потянуть, а Верховный суд пришел к выводу, что запреты со стороны почты и повышение тарифов не препятствуют свободе печати, поскольку у издателей есть иные способы распространения своей продукции – пусть даже отказ в статусе отправления второго класса и означал для журнала банкротство.

Первая мировая война резко усилила почтовую цензуру. Главный почтмейстер Альберт Бёрлсон решил, что Закон о шпионаже дает ему право оценивать пересылаемые материалы без решений суда и без надзора со стороны Конгресса[618]. Когда из Конгресса поступил запрос обнародовать инструкции, которые Бёрлсон выдает почтмейстерам по всей стране, он попросту отказался[619]. Почтовая служба самостоятельно решала, кто нарушает закон, кому нужно повысить тарифы, кого следует полностью запретить или подвергнуть уголовному преследованию. С Бёрлсоном считались. Он ходил в черном пальто, в тон черному зонту, который носил постоянно[620], и один из советников президента называл его «самым воинственным членом кабинета»[621] – в 1918 году это говорило о многом. Бёрлсон однажды пожаловался, что некая газета социалистов предпринимает «коварные попытки придерживаться буквы закона»[622].

Следуя инструкциям Бёрлсона, инспекторы почтовой службы принялись пролистывать газеты и журналы в поисках непатриотичных материалов. Всего за год из обращения было изъято свыше 400 различных выпусков самых разных изданий за самые разные политические высказывания, от похвалы Эмме Гольдман в стихотворении до перепечатки мнения Томаса Джефферсона о том, что Ирландия должна стать республикой. К концу войны в нарушении Закона о