Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

литературы. Любой современный писатель, решивший создать классику, которая нарушает общественные условности, невольно становится правонарушителем – а значит, обрекает себя на прозябание в бедности – до тех пор, пока через десятилетия или века к нему не придет официальное признание. До тех же пор писатели полностью во власти самопровозглашенных авторитетов вроде Ламара, совершенно несведущих в литературе.

Куинн хотел полностью отказаться от задуманного. Тирады Паунда выглядели очаровательно и благородно, пока речь шла об искусстве или поэзии, но делались вздорными, когда он заговаривал о юриспруденции, а у The Little Review проблем хватало и без того, чтобы привлекать к себе пристальное внимание федеральных властей. Куинн сообщил Паунду, что его вызывающая статья с осуждением закона Комстока «может стать последней каплей», а его высказывания об «изобретениях покойного доктора Кондома» сами по себе противоправны. Паунд, похоже, не сознаёт, насколько неуместен его протест в военное время. А что касается закона, пояснил Куинн Паунду, то если правительство его и изменит, то только в сторону ужесточения[675].

«Борьба с Комстоком – затея обреченная. Всем тут это уже надоело по горло»[676]. Еще Куинн предупредил Паунда, чтобы тот не портил себе репутацию, – он ведь только-только составил себе в Штатах какое-никакое имя. «В умах девятисот девяноста девяти человек из тысячи ваша кампания за свободу литературы сразу же встанет в один ряд с Вашингтон-сквер[677], призывами Маргарет Сангер, пропагандой свободной любви, антикомстоковскими настроениями, агитацией за контроль рождаемости и социалистической пропагандой»[678]. А раз попав в такую компанию, потом уже не выпутаешься.

Все углублявшийся раскол между Куинном и Паундом носил фундаментальный характер: первый был прагматиком, второй – идеологом, пытающимся превратить искусство в инструмент власти. Имажизм и вортицизм стали для него попытками снять барьеры между словом и миром. Возрождение в искусстве, которого добивался Паунд, выросло из желания проникнуть в мир политики, однако реакция Паунда на закон Комстока доказывала, что, несмотря ни на что, он так и остался в мире искусства – текст закона он читал точно стихотворение. Паунда ужасал не столько сам факт, что безнравственные книги и кондомы одинаково противозаконны, сколько то, что они «свалены» в одну статью, как будто смысл перечисленных предметов взаимосвязан, как смысл строк в строфе. Куинн своим меценатством совершенно не собирался преобразовывать общество или международные отношения. Он хотел всего лишь преобразовать искусство. И ему крайне неприятно было думать, что творческий дух Паунда, его боевитое прямодушие и свобода сбежать хоть в Китай, хоть на Аляску неотделимы от его некомпетентности.

Тем не менее он доверял мнению Паунда в вопросах искусства, и произведения Джойса стали тому подтверждением. Куинн называл «Дублинцев» «одной из самых искренних и реалистичных книг в мире»[679]. Когда в 1917 году был опубликован «Портрет», его американский издатель Бен Хюбш прислал Куинну экземпляр книги и описал роман как «приближение к гениальности»[680]. Это убедило Куинна. Он приобрел для друзей около 30 экземпляров «Портрета»[681] и написал статью для Vanity Fair, в которой расхваливал Джойса: «На небесной тверди ирландской литературы вспыхнула новая звезда, звезда первой величины»[682]. Джойс Куинна был Джойсом Паунда. В статье он хвалил ирландского писателя за честность и новизну, отказ от орнаментальности, риторики и компромиссов – и даже включил в нее дословные цитаты из письма Паунда[683].

Из простого почитателя Джойса в его горячего поклонника Куинна превратили национальные чувства. Он был сыном эмигрантов из Ирландии. Мать, которую он обожал, сирота из Корка, приехала в США в 14 лет, и Куинн впервые посетил Ирландию через несколько недель после ее смерти в 1902 году[684]. Для человека, лишившегося родителей и не имевшего иных родных душ, кроме парочки братьев и сестер и череды любовниц, ирландцы стали почти что членами семьи. Своих детей у Куинна не было, и, покровительствуя великим ирландским писателям, он осваивал свое наследие и продлевал его в будущее.

Кроме того, Куинн подозревал, что жить ему осталось недолго. Выяснилось, что у него злокачественная опухоль в кишечнике[685], требовалось удалить часть толстой кишки. О болезни много месяцев знал только помощник Куинна, да и сам он лишь постепенно осознавал, что болен. Было ему всего 48 лет. «Я все еще интересуюсь жизнью, – писал он Паунду, – чувствую ее биение, мне нравится этот мир, и не хочется его покидать еще очень, очень долго»[686]. Перед операцией он подготовил завещание, привел в порядок все дела. В марте 1918 года отправил Паунду оставшиеся 750 долларов, которые обещал за работу в The Little Review, собрал дополнительную субсидию в 1600 долларов из своих средств и средств троих друзей. Далее оказывать журналу помощь он не собирался.

И вот помощник принес Куинну в палату почту – тот оправлялся от операции и, пролистав мартовский номер The Little Review за 1918 год, в который вошел первый фрагмент нового романа Джеймса Джойса «Улисс», долгожданного шедевра, который должен был вознаградить их за все труды и невзгоды, обнаружил там «сопливо-зеленый сморкальник» и «яйцещемящее море»[687], и его затошнило. Там же была шутливая баллада, в которой Христос пи́сал[688]. Видимо, мучения сделали Куинна особенно чувствительным к неприятным деталям, и он прямо с больничной койки продиктовал гневное письмо. «Как по мне, это сортирная литература, писсуарное искусство. Оно даже недотягивает по достоинствам до будуарного, бордельного и искусства кабаре»[689]. Стоит ему захотеть – и любой судья или присяжный в стране за тридцать секунд вынесет The Little Review обвинительный приговор.

Первым цензором «Улисса» стал Эзра Паунд. Пока Куинн лежал в больнице, Джойс прислал четвертую главу, и тут все оказалось даже хуже «сопливо-зеленого» и «яйцещемящего». Леопольд Блум наведывается в отхожее место за домом на Экклс-стрит, где находится его квартира. «Он ощутил сытую тяжесть – потом легкие позывы в желудке [в оригинале – в кишках]. Поднялся из-за стола, распуская брючный ремень. Кошка настойчиво мяукнула»[690]. Эзра Паунд взял синий карандаш и вычеркнул «в кишках» и «распуская брючный ремень»[691]. Прежде чем отправить рукопись Андерсон и Хип, он убрал из нее около тридцати строк.

Джойсу Паунд сказал, что полный текст они когда-нибудь опубликуют в переводе на греческий или болгарский, но Джойса это не впечатлило. «Я добьюсь, чтобы выброшенные фрагменты были восстановлены, даже если на это у меня уйдет еще десять лет»[692], – поклялся он. Паунд обосновывал правку художественными соображениями. В одном из писем он сообщил Джойсу, что это дурная литература. «Дурная, потому что вы попусту наносите удары. Используете более сильное слово, чем нужно, а это дурной стиль, как вот лишние превосходные