Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

глаза, если я только к нему подойду. К нему подойдешь! В перерывах между сценами она сидит у него на коленях. Я держусь поодаль, видит Бог, и не разглядываю, что они делают, но, по-моему, они делают то, что положено только за закрытыми дверьми.

Нелли Мэнли – девушка, которую ко мне приставили как личную парикмахершу, но ты же знаешь, я сама убираю волосы. Девушка правда хорошая и делает, что ей велят. Я проходила мимо гримерной Бинга Кросби и услышала голос Таубера. Это было «Warum?». Я остановилась послушать. А Нелли: «Вы бы лучше не останавливались. Завтра в “Репортере” будет: “Дитрих в гримерной у Бинга!”» Она имела в виду «Голливудский репортер», газетенку, которую тут все читают и обсуждают.

Пришлось слушать из моей гримерной – с открытой дверью. Теперь я знаю, почему Бинг Кросби такая большая звезда и почему я так люблю его пластинки. Он все сдул у Таубера. У меня такая меланхолия. Прихожу в себя: оказывается, я прижимаю фотографию Ребенка к сердцу. Как мне хочется снова обнять ее…

– Мисс Дитрих, сделайте все в точности, как я говорю. Посмотрите на него, на счет «раз-два» скажите: «Тебе лучше сейчас уйти…» Направьтесь к двери, считайте «раз-два-три-четыре», медленно! Обернитесь, не смотрите на него, скажите: «Ты…» Пауза. Считайте «раз-два-три-четыре». Переведите глаза на его лицо. Не мигайте. И только тогда скажите – медленно: «Кажется, ты мне нравишься».

Он снял сцену крупным планом, я еще не видела, чтобы так долго держали крупный план. В студии говорят, что такого «иди ко мне» во взгляде там еще не снимали. Джо в точности знал, как выйдет на пленке лицо, как будут выглядеть эти длинные ресницы. Когда был просмотр, я подумала, что это предел сексуальности. Но если смотреть, зная, что все идет на счет «раз-два-три», – тогда очень забавно!

Почтальон принес мой индейский костюм, и там было все – даже томагавк, раскрашенный в зеленый и голубой, с кожаными ремнями. В тот вечер мне разрешили надеть его к ужину. Даже если бы не разрешили, вряд ли кому-нибудь удалось снять его с меня!

– Мисс Дитрих, что я велел вам сделать?

– Вынуть сигарету из пачки.

– А разве я не упомянул при этом, что вам страшно?

– Но вы велели не подавать виду!

– Чтобы не заметил Менжу, а не я.

От его недовольства она, как всегда, разнервничалась. Глубоко вздохнула, прежде чем выговорить:

– Мистер… фон… Штернберг… я… я не знаю, чего вы от меня хотите.

– Повторить!.. Звук! Мотор!

С внутренней дрожью, пересиливая себя, униженная, но пытающаяся этого не выдать, она повторила сцену. Стараясь, чтобы не дрогнуло лицо, вытянула сигарету из пачки. Камера зафиксировала напряженность ее черт и дрожание пальцев.

– Стоп! Так и оставим!

Это было то, чего он добивался: дрожь руки.

Папиляйн,

Джо лучше удается вытянуть из меня то, что я чувствую, чем мне самой. Из-за Мутти актерское дело дается мне ох как нелегко. Во мне засело: «Нельзя выдавать свои чувства, это дурной тон». Джо говорит мне, что делать, и я делаю. Я – его солдат, он – мой командир, и он ведет меня через каждый дюйм фильма. «Поверни голову налево, теперь направо, не торопись…» И это очень удобно – выполнять приказы, – но иногда утомляет… Операторы называют меня Розовым Ангелом, потому что считают, что я чересчур сдержанная, никакого темперамента. Но когда на площадке Джо фон Штернберг, для темперамента места остается немного. Честно говоря, тут все – просто его орудие по извлечению эмоций.

Визуально ему удалось то, что, как говорили парикмахеры, невозможно без обесцвечивания волос, – он изменил их оттенок. Он дает подсветку сзади так умело, что над головой как будто ореол. Это поэт, который пишет не словами, а образами, а вместо карандаша у него – свет и камера.

Я – его творение, дело его рук. С помощью теней он делает мои щеки впалыми, распахивает мои глаза. Я сама заворожена своим лицом на экране и каждый день предвкушаю просмотр, чтобы увидеть, как я, его создание, буду выглядеть.

По завершении съемок началась личная одиссея фон Штернберга: резать, клеить, соединять «Марокко» в магическое целое. Потом он прокрутил фильм для матери – только они вдвоем сидели в просмотровой. Она не произнесла ни слова, не выпускала его руку из своей, сжимая ее всякий раз, как что-то казалось ей замечательным. Он любил рассказывать, что после просмотра его рука была вся в синяках и распухшая. В тот вечер по дороге домой она сунула записочку в карман его брюк:

Ты – Ты один – Маэстро – Даритель – Оправдание моей жизни – Учитель – Любовь, за которой мне должно следовать сердцем и разумом.

Ей так понравилось написанное, что она послала копию моему отцу. Почти сразу же был запущен в производство их следующий фильм. Сюжет, набросанный фон Штернбергом, повествовал о прекрасной шпионке Х-27, которую в финале расстреливает красивый офицер. Для американского рынка фильм назвали «Обесчещенная». На MGM поспешно готовились к съемкам «Мата Хари», следующей ленты с Гретой Гарбо.

Paramount выпустил в прокат «Голубого ангела» не раньше, чем их новая иноземная собственность стала угрозой для Гарбо и получила бурное одобрение за роль, сыгранную в Америке. Так что к тому моменту, когда сделанный еще в Германии фильм ударил по американскому рынку – в декабре 1930 года, – публика была уже загипнотизирована загадочной героиней вышедшего за месяц до того «Марокко». Хотя Лола из «Голубого ангела» была очень хорошо принята, этой шикарной оторве, портовой проститутке было не переломить впечатления от разочарованной и томной героини «Марокко». К тому времени, как вышла вторая американская картина Марлен Дитрих, три месяца спустя после двух первых, ее имя уже заняло звездное место перед названием фильма, где ему предстояло сиять еще многие годы.

Совершенно не разбираясь в деловой стороне киноиндустрии, мать сделала, что ей велели, удовлетворила все чаяния фон Штернберга, упаковала вещи, дала ему поручение найти дом побольше «с бассейном для Ребенка» и одарила прощальным поцелуем. Она спешила в Берлин ко дню моего рождения. Мне исполнялось шесть.

Шел к концу 1930 год. Ей было без малого двадцать девять. Она снялась в трех фильмах, которые будут жить вечно, из них два – главным образом благодаря ей. Она стала звездой мирового кино. Какой год для романтической девушки из Шёнеберга!

Провожая ее на станцию, фон Штернберг опустил прощальную записочку в карман ее брюк.

Любимая – любимейшая из