Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

с пышным бюстом в крахмальной форменной блузе и матросской фуражке надзирала за чередой наших развлечений. «Лошадь-качалка» – мы качаемся; «сказочный час» – слушаем истории о детях, заблудившихся в ужасно темных лесах, где их поджидают голодные ведьмы; «Панч и Джуди» – смотрим, как кукла с очень большой дубинкой бьет по голове куклу с очень большим крючковатым носом; «час рисования» – рисуем! Каждому выдали по жестяной коробке с красивыми цветными карандашами и по книжке-раскраске с изображением животных. Каждый день предстояло раскрашивать одно из них. Первый день был «ослиным». Искренне желая стать частью этого странного, нового для меня детского мирка, я старательно взялась за работу, решив, что самый подходящий цвет для ослиных ушей – красный. Трудясь над их раскрашиванием, я вдруг получила резкий шлепок по плечу.

– Что ты делаешь? – раздраженно прозвучало по-немецки.

– Раскрашиваю уши ослику, мадам.

– Красным? – Гневная Брунгильда повернулась к другим детям. – Кто из вас видел когда-нибудь осла с красными ушами?

Я заметила, как некоторые быстро прикрыли ладошками своих ослов. Раздались смешки и злорадное хихиканье. Брунгильда вырвала провинившуюся страницу из моей раскраски и, ткнув длинным указательным пальцем в картинку еще совсем не раскрашенного осла, велела мне тоном, не допускающим возражений, на сей раз сделать все правильно – или распрощаться с цветными карандашами на весь остаток трансатлантического пути. Меня также предупредили, что если я залезу за контурные линии, то получу еще один неприятный сюрприз. С того часа мои ослики всегда были безупречно серыми. Много лет спустя я отомстила тевтонскому угнетению творчества тем, что устранила раскраски из воспитательного процесса своих детей.

В бассейне я не плавала, потому что плавать не умела – так же, как Бекки и Рези. А мать плавать ненавидела. Кроме всего прочего, она никогда не позволила бы какой-то чужой публике пялиться на нее в купальном костюме. Так что я просто сидела, глазея на леди и джентльменов, проходящих мимо по кафельному полу в купальных костюмах из плотной синей ткани, в резиновых шапочках и цветных шлепанцах. Пароходные бассейны, даже самого высокого класса, всегда пахли дезинфекцией и искусственным подогревом, а из-за пронзительных воплей восторга и плеска воды, отдающегося эхом от кафельных стен, казалось, что это место – подземный санаторий для умалишенных.

Я знала, мать ожидает отчета о том, что я делаю, когда мы не вместе, поэтому решила рассказать ей про случай с ослом.

– …А няня сказала: «Красным?» И потом спросила других детей…

Моя мать, сидя за туалетным столиком, прервала меня:

– Радость моя, не надо говорить, лишь бы что-то сказать. Говори, только когда тебе действительно есть что сказать – что-нибудь интересное и умное. Ты уже большая девочка, скоро семь лет, пора бы это понять.

– Я думала, что это интересно, – пробормотала я.

Мать поплевала на краску для ресниц, тщательно растерла ее маленькой щеточкой.

– То, что делают дети, как правило, не очень интересно. Будь потише и слушай, что говорят умные люди. Учись у них и все запоминай, как я тебя приучила.

Она щеточкой подчернила ресницы.

– Я лучше буду слушать, что говоришь ты, Мутти.

Это был не сарказм и не лесть. Я не лукавила. Я знала, что мать в самом деле очень умна – это говорили все.

Она взглянула на меня в зеркало и улыбнулась в знак одобрения. Мой ответ ей понравился. Я решила это запомнить.

Наконец настал долгожданный день. Все было упаковано: сундуки, шляпные коробки, чемоданы. Подготовлен длинный список чаевых, разложены костюмы, в которых нам предстояло сойти на берег. Пока моя мать занималась прической, я забралась на самую верхнюю палубу парохода, высматривая Америку. И вот в пелене морского тумана я увидела гигантскую леди с высоко поднятым факелом, как будто она освещала нам путь в надежную гавань, – и сердце вдруг сказало мне, что Я ДОМА.

Меня с Бекки и Рези – в моем представлении мы уже были «командой» – послали на берег первыми. Представители Paramount материализовывались из ничего, стоило нам появиться в любом уголке света, – они были так похожи друг на друга, словно на студии их размножали клонированием. Один из них быстро и уверенно провел нас за огромную загородку и усадил под огромным знаком с буквой «S». Я хотела уже спросить у Рези, что это значит, но вдруг появилась моя мать, белая как мел, схватила меня за руку и бегом потащила за собой. Репортеры, учуяв сенсацию, пустились за нами по пятам. Очередной парамаунтовский клон крикнул: «Сюда!» – втолкнул нас в большой черный автомобиль, и мы помчались прочь от причала в спасительный отель Ambassador, нашу перевалочную станцию в Нью-Йорке, откуда мы должны были отправиться на поезде в Чикаго. Пока мы не вошли в наши апартаменты, мать не произнесла ни звука и не ослабила тиски на моем запястье. Не сняв ни шляпу, ни пальто, она заказала междугородный разговор: Голливуд, – потом закурила и с застывшим лицом села ждать. Телефон зазвонил. Она схватила ушную трубку, подставку и по-немецки закричала в трубку с микрофоном:

– Джо? Тебе не придется встречать мой поезд! Ты меня слышишь? Я возвращаюсь в Берлин ближайшим пароходом. Как ты посмел позволить этой женщине так обойтись со мной и Ребенком? Мне предъявляют иск? Ты, с твоей любовью контролировать всех и вся, не можешь проконтролировать собственную жену! Я забираю Ребенка обратно в Европу, где у людей еще сохранились хорошие манеры!

Она бросила на рычаг ушную трубку, потом снова подняла ее и заказала разговор с Берлином. Снова мы сидели и ждали. Она снова молча курила. Я в парадном костюме ерзала на стуле, гадая, что такое иск и что теперь будет. Зазвонил телефон.

– Папи?

Последовал точный отчет обо всем, с ней произошедшем.

– Да! Судебный исполнитель, прямо у трапа! Эта уродина, его жена, меня преследует! Да… я знаю… в это трудно поверить! Она говорит, что я украла у нее мужа!!! Да он никогда не был у нее на первом месте! Она заела его жизнь! Мы уезжаем из Америки!

Начался телефонный перезвон. Комнат в наших номерах было много, и в каждой – по телефону. Мы с Бекки и Рези сбились с ног, бегая от аппарата к аппарату, натыкаясь друг на друга, отвечая на звонки разных важных персон Paramount, юристов компании, фон Штернберга и прочих. Поскольку наш английский сводился к «Хэлло» и «Вейт плиз», мы судорожно спешили передать трубки моей матери – из всей компании только она одна говорила по-английски. Она металась из комнаты в комнату, заявляя