Королев. Мой отец. Книга 2 - Наталия Сергеевна Королёва

поднялись на плоскую вершину сопки, где стояли когда-то брезентовые палатки заключенных — теперь, к счастью, ни тех, ни других нет, — и я набрала для своего домашнего музея немного земли с этого злополучного для моего отца места. Затем поехали к бутаре — сооружению для промывки золотоносного песка. Я смотрела, как бульдозер подгребает породу, мысленно представляя себе усталых, изможденных людей — и среди них отца, которые в лютую стужу добывали эту породу и вручную возили ее тяжелыми тачками. Да, жестокое было время!

После обеда мы вернулись в Сусуман, и там, в здании райсовета, я рассказала собравшимся об отце, показала слайды и кинофильмы, ответила на многочисленные вопросы. Меня познакомили с бывшим заключенным И. М. Петелиным, отбывавшим срок на Колыме одновременно с отцом, только на другом прииске. Он поведал много подробностей о лагерной жизни заключенных, условиях их работы, взаимоотношениях.

Вечер мы провели у Татьяны Дмитриевны Репьевой — бывшего лагерного врача. Память ее, несмотря на преклонный возраст, оставалась ясной. Она рассказала, что по окончании Горьковского медицинского института была направлена на работу в Восточную Сибирь. С января 1937 г. по 29 декабря 1939 г. заведовала медчастью лагеря на прииске Мальдяк, которая располагалась тогда в большой брезентовой палатке, разделенной внутри фанерными перегородками. Конечно, Татьяна Дмитриевна не помнила заключенных Королева и Горбатова — слишком много прошло перед ее глазами похожих друг на друга людей. Все они были обриты, на всех были ватные штаны и бушлаты, на ногах — одинаковые валенки или «чуни», на головах — шапки-ушанки с болтающимися шнурками. Лишь у некоторых еще сохранилась гражданская одежда — та, которую не растащили заключенные-бытовики или они сами не променяли на пайки хлеба и курево. И всем им Татьяна Дмитриевна и ее помощники — заключенные врачи — пытались помочь как могли. Хотя это было очень трудно: лекарства практически отсутствовали, перевязочного материала не хватало. Разводили марганцовку и давали ее пить от кашля, температуры, болей в животе, головной боли, вообще от всех бед. Старые простыни стирали и использовали как бинты. Ободряли словом, старались поддерживать морально, ведь в жестоких условиях лагеря на прииске ежемесячно умирали до 250 человек — по 10–15 в день.

В то страшное время врач Т. Д. Репьева не побоялась обратиться к начальнику Дальстроя К. А. Павлову с просьбой об улучшении рациона питания и медицинского обеспечения заключенных. И… добилась своего. Не потому, конечно, что Павлов проникся состраданием к умирающим от голода и цинги людям. Он, видимо, понял, что если не выполнить просьбу врача, то некому будет выполнять жесткие планы золотодобычи.

Один из двух бараков, где в 1930‐е годы располагались лагерное начальство и охрана. Прииск Мальдяк, 1991 г.

Более полувека прошло с тех пор, а Татьяна Дмитриевна, рассказывая мне все это шепотом, постоянно оглядывалась и повторяла: «Не надо записывать, я ведь подписку дала ни при каких обстоятельствах ничего никому не говорить…»

На следующий день мы поехали через поселок Ягодное к месту расположения печально знаменитой тюрьмы «Серпантинка». Свое название она плучила в связи с тем, что располагалась у дороги, извивающейся серпантином вдоль ручья Снайпер. В тридцатые годы здесь стояли три барака, обнесенные высоким забором с колючей проволокой и пулеметными вышками по углам. В июне 1991 г. на этом месте был установлен памятник безвинно погибшим — белая каменная глыба, обвитая ржавой колючей проволокой, напоминающая согнутого человека или поднятую руку с надетой на нее рукавицей. У подножия памятника черная плита с надписью: «На этом месте в 30‐х годах находилась следственная тюрьма „Серпантинка“, где были казнены десятки тысяч репрессированных граждан, прах которых покоится в этой долине». Рядом — металлический крест, установленный в том же 1991 г. сыном одного из погибших с надписью: «Земля гор. Сафоново Смоленской области. 1991 год. Ждан Федор Николаевич. 1907–1940 гг./30.10».

Возвращались мы в Магадан необычным путем: от Ягодного до Синегорья — на вертолете, оставив по пути пожарных для тушения таежного пожара, а затем — на самолете АН-24. Видели сверху реку Колыму и Колымскую ГЭС, поселки горняков и необыкновенно красивые, действительно синие горы.

Утром следующего дня я посетила областной краеведческий музей и осмотрела там стенд, посвященный репрессированным, а затем побывала в местном архиве УВД, где удалось найти книгу этапов с записью о прибытии отца в Магадан и убытии из него. Никаких других сведений о его пребывании здесь не осталось. В архиве сохранились дела лишь тех, кто погиб и навеки остался в колымской земле. Так произошло с В. А. Кудрявцевым, прибывшим вместе с отцом на Мальдяк из Новочеркасской тюрьмы. Он умер 14 ноября 1939 г., не выдержав тяжелых условий жизни и непосильного труда.

Бывший лагерный врач прииска Мальдяк Т. Д. Репьева.

Сусуман, 1991 г.

Фотография автора

Н. С. Королева у памятника погибшим в лагере «Серпантинка». Колыма, 1991 г. Фотография Д. С. Райзмана

В акте о смерти, подписанном врачом Т. Д. Репьевой, сказано, что «смерть наступила от воспаления правого легкого и общего упадка питания. Похоронен 16/ХI 39 г. в нательном белье, со сложенными на груди руками, закрытыми глазами, головой на восток, в могиле глубиной 1,75 метра в 2 км от поселка».

В деле Кудрявцева я видела его отчаянное, на нескольких листах, письмо секретарю ЦК ВКП(б) Сталину с издевательской резолюцией сотрудника НКВД: «Адресату не может быть передано, поскольку написано бывшим членом ВКП(б)», видела душераздирающие просьбы матери о пересмотре дела сына, распоряжение о наказании пятью сутками карцера «за хранение бычков в карманах». И после всего этого — настойчивые просьбы осужденного послать его на любую работу на благо социалистической Родины…

Еще одно дело — потомка Оболенских. Тоже 10 лет, и только за то, что из княжеского рода. А в протоколе вскрытия — переломы ребер, разрыв крупных сосудов грудной полости…

Плита с надписью у подножия памятника погибшим в лагере «Серпантинка».

Колыма, 1991 г. Фотография автора

Письмо С. П. Королева Я. М. Терентьеву, Москва, 3 ноября 1964 г.

Я улетала из Магадана, полная впечатлений, чувств и размышлений по поводу увиденного и услышанного. Конечно, политзаключенные сыграли очень большую роль в освоении Колымы. Но можно ли сомневаться в том, что те же люди принесли бы гораздо больше пользы, если бы жили и трудились в нормальных человеческих условиях и работали по своей специальности?

Колыма закалила характер отца, но сколько он потерял здоровья, сил и времени! И то, что, несмотря на все пережитое, он не утратил интереса к жизни и работе, не озлобился из-за несправедливости судьбы, говорит о его преданности своей стране и делу, которому он