Смутное время - Николай Иванович Костомаров

XV веку, и возвратило польско-литовской державе то, что она после того утратила; введение иезуитов и католического духовенства, приготовляя в Московском государстве торжество и господство веры, исповедуемой в Польше, пролагало бы вместе с тем путь нравственному преобладанию польского элемента; этому же содействовала бы и женитьба московского царя на польке. С царицею польскою вошли бы и польские нравы, особенно когда претендент уже и так достаточно окурился польским духом. Наконец, с московского царевича требовали обещания стараться о вечном соединении государств. Это-то и была конечная цель; как она могла быть достигнута, об этом не говорилось, но достаточно было, что этот царевич, сделавшись государем, будет в руках Польши, и притом до того связан своим обещанием, что Польша станет помыкать им, и со временем можно будет исполнить заветное стремление так, как обстоятельства укажут. Таков был смысл этих условий. Но если со стороны Польши было исторически законно давать помощь претенденту с такими тяжелыми условиями, то со стороны претендента также исторически законно было их не исполнить в свое время, хотя крайняя необходимость и побуждала их теперь принять. Такой царь, каким мог быть при успехе претендент, назвавшийся именем, которое можно будет у него оспаривать, более, чем другой, должен был показаться в своем царстве своенародным человеком и, следовательно, меньше, чем всякий другой, мог решиться гласно заявить об этих условиях, а еще менее решиться их исполнить. Очевидно, ему тогда пришлось бы сложить голову, а Польша не выиграла бы ничего из этого. В будущем также не проглядывало ничего, кроме новых поводов ко вражде и кровопролитию между соперничествующими державами, и каждый такой повод открывал обеим суровую истину, что рано или поздно борьба их не может окончиться иначе, как совершенным поглощением одною стороною другой стороны. Так и понимал дело Сигизмунд, и хотел бы, чтоб молодой претендент был посажен на престол силою Польской державы: тогда он был бы ее вассалом; царство его было бы временным призраком; его при первом удобном случае можно было стереть. Но не так смотрели на вещи поляки, как их король. Осталось предоставить дело претендента вольнице, которой было, на беду Польше, много в этой земле, и тем историческим инстинктам, которые иногда невольно, бессознательно увлекают громады туда, куда они стремятся, идя по дороге, проложенной прежними веками, сами не видя и не понимая, что это за дорога, и оттого часто с нее сбиваются.

В Польше толковали о Димитрии и так, и иначе. Составилась целая легенда о спасении его, перешедшая до нас в современном рукописном сочинении Товиановского. Историю эту перенесли в Европу, и долго ходили по рукам сказания о необыкновенном и занимательном для всех событии: говорили, что Димитрий спасен был каким-то доктором-итальянцем, увезен к Ледовитому морю и потом воспитатель посоветовал ему поступить в монастырь под чужим именем; он, избегая опасности быть открытым, переходил из одного монастыря в другой, жил в Москве, бывал в палатах Бориса, наконец ушел из Московского государства, жил в Киеве и потом пришел к князю Острожскому. Некоторые говорили, что он был в Ливонии, прожил там три года, выучился отлично по-латыни[72]; другие рассказывали, что он доходил до такой нищеты, что в Гоще у пана Гойского служил на кухне[73]; наконец, когда услышал, что Борис сделался своим подданным ненавистен за свое тиранство, тогда только решился открыться Вишневецкому[74]. Говорят[75], что у него был алмазный крест, данный ему при крещении крестным отцом, князем Иваном Мстиславским, и это служило Вишневецкому одним из доказательств подлинности царевича[76].

Димитрий воротился с Мнишеками и с Вишневецкими в Самбор. Тут паны кликнули клич, приглашали шляхту и казаков идти с ними в Московщину добывать законному царю престол. Нетрудно было набрать в Украине охотников на какой-нибудь набег, особенно Вишневецким: они владели там множеством имений, и голос их был повсюду знаем и уважаем.

Пока собирались охотники, претендент опять поселился у Мнишека и опять начались пиры и веселости. Свидевшись вновь с Мариной, Димитрий, уже признанный от короля в звании царевича, стал смелее[77]. На помощь ему приспел патер Савицкий, втершийся к нему в дружбу иезуит. Он начал ему советовать жениться на Марине и представлял, что это будет полезно для предприятия. Родство с знатною фамилией произведет хорошее впечатление. «Воевода сандомирский горд! Ему подобного не найти; если вы снизойдете до вступления с ним в родство, то с этим вместе скорее достигнете отеческого престола; тогда никто не подумает, чтоб воевода, такой гордый и умный, мог не знать, за кого отдает дочь, и не вполне уверен, что вы настоящий Димитрий. Тогда и польский король будет явно за вас; тогда вы заставите замолчать голоса, которые теперь поднимаются вам во вред, вы удовлетворите и дворянству, и народу русскому. Поговорите с панной Мариной; заметите согласие, тогда поговорите с отцом. Конечно, он, прежде чем согласится, спросит моего совета; а вы уже знаете, что я скажу. Я знаю ваше расположение к истинной религии и так радуюсь, что вы преуспеваете на пути истины, что каждый день молю Бога о ниспослании вам благословения. Его благословение победит ваших врагов. Оно сильнее всякой человеческой мудрости, оно возведет вас на отцовский трон».

Димитрий просил наставника поговорить о нем с воеводою, а когда услышал от иезуита, что Мнишек уже предупрежден, обратился к нему сам. Мнишек обрадовался, целовал его, обнимал нареченного зятя, плакал от умиления. Но свадьба отложена была до того счастливого времени, когда Димитрий, низвергнувши Бориса, сядет на престол московский: тогда он пошлет посольство и отец приедет с невестой к сильному и могучему монарху. Мнишек нашел отговорку очень благовидную. Он сказал Димитрию так: «Чтоб доказать вам свое расположение, я откладываю вашу свадьбу до того времени, когда труп Годунова послужит ступенью вам на трон. Это совершенно против собственного моего желания и выгод, но я вас прошу: поступите так; это мой отеческий и дружеский совет. Сигизмунд готов вас поддерживать, и знаете ли, что у него на уме? Он надеется выдать за вас свою сестру, поэтому только он и благоприятствует несколько вашему предприятию. Другие паны воеводы будут завидовать нашему родству; многие рассчитывают на вас и перестанут помогать вам, когда узнают, что вы женитесь на моей дочери; а вам следует расти, а не малитися, увеличивать, а не уменьшать число своих союзников[78]. Не возражайте мне, я знаю лучше ваш путь. Я пойду с вами; пожертвую всем, что имею, за возвращение вам отеческого достояния»[79].

Удостоверившись,