Смутное время - Николай Иванович Костомаров

что дочь совершенно пленила Димитрия и, следовательно, можно теперь из него, как говорится, вить веревки, Мнишек потребовал крупную цену за свою красавицу. 23 мая 1604 года Димитрий вручил Мнишеку запись, где давал слово жениться на панне Марине по восшествии на престол и налагал на себя проклятие за неисполнение такого обещания; обещал прежде всего дать Мнишеку 100 000 польских злотых на подъем и уплатить долги его и для покупки убранств невесты и столового серебра; а потом обещал во владение будущей жене своей Новгород и Псков со всеми уездами этих государств и отрекался сам владеть в них. В этих землях предоставлялось ей давать своим служилым людям поместья и вотчины, ставить римско-католические монастыри, костелы и школы и содержать сколько угодно римско-католического духовенства. В записи прибавлялось, что это делается потому, что он сам будет стараться привести свое государство во единую веру Римско-католической церкви[80]. «Если я этого не сделаю в течение одного года, – было сказано в этой записи, – то вольно будет ей развестись со мною; а захочет – подождет более года». Такая запись была в порядке вещей того времени. В Литве и Польше при сговоре жених всегда давал своей невесте в вено сумму, назначал ее, и полагалось, что следовало заплатить ее на деле вдвое против того, а в залог оставлялась треть его имения; в случае смерти мужа и бездетности жена владела заложенною частью имения, а наследники имели право выплатить двойную сумму вена и возвратить в свой род имение. Кажется, и здесь Новгородская и Псковская земли отдавались в вено Марине как третья часть наследственного владения Димитриева. Сумма сто тысяч злотых, обещанная Мнишеку, также полагалась вдвое, и потому впоследствии Димитрий заплатил ему 200 000 злотых. Существует еще другая запись – от 12 июня 1604 года. Там претендент обещал дать самому Мнишеку в вечное и потомственное владение Смоленское и Северское княжества, за исключением половины Смоленской земли и шести городов Северской, которые отдавал польской короне ради дружелюбия с польским королем[81].

Существование такой записи было отвергаемо впоследствии польскими послами, спорившими с русскими боярами. Тогда они возражали, что Мнишек, сенатор Речи Посполитой, не мог принимать того, что уже принадлежало по праву Речи Посполитой. Но, видно, претендент не стеснялся обещать одно и то же и Речи Посполитой, и Мнишеку, для соблюдения приличия делил свой подарок пополам, но, как оказалось впоследствии, не думал исполнить того, что принужден был обещать им. Во всяком случае, видно, что и Сигизмунд, и Мнишеки распоряжались на счет претендента самым бесцеремонным образом Русскою землею, куда вели его на трон. Димитрий должен был на все соглашаться, у него не было денег; а Мнишек, удостоверившись, что Димитрий женится на его дочери, и получивши записи, начал деятельно работать, своим влиянием собрал денежные пожертвования; по его призыву сходились люди и давали на издержки в чаянии будущих благ[82].

Так Димитрий поневоле потакал окружавшей его среде и оставлял ей надежды, которые сам не считал осуществимыми. Несмотря на то что он получил письмо от папы еще в Кракове, он отвечал на него не ранее 30 июля[83]. Говорят, что при пособии Савицкого Димитрий тогда так наловчился в латинском словосочинении, что сам составлял письмо к папе[84]. В своем письме Димитрий «извинялся нездоровьем, мешавшим ему при других обстоятельствах, и в том числе при недостатке средств, предпринять свой поход в Московию, благодарил святого отца за внимание и благочестивые нравоучения, изъявлял намерение всегда помнить их и обещал, если Бог, защитник невинных, пособит ему возвратить похищенный престол, посвятить юность, здоровье и самую жизнь на пользу христианства и апостольского престола, стараясь вести подвластные ему народы к той же цели для восхваления имени Божия». В письме его не было ни явного принятия католичества или унии, ни положительного обещания за свой народ. Все ограничивалось двусмысленными изъявлениями расположения; католики могли толковать это к своей выгоде так, как будто Димитрий уже принял римско-католическую веру; Димитрий оставлял возможность на будущее время оставаться с одною терпимостью римско-католического вероисповедания, не давая ему исключительного первенства.

Живучи у сандомирского воеводы, Димитрий написал грамоты к московскому народу и послал их вперед, прежде чем он войдет в свое наследие. В этих грамотах он благодарил тех, которые ему помогли спастись, и увещевал народ русский отстать от Бориса и признать законного государя. Эти грамоты появились в украинных землях и подготовляли народ к появлению царевича. Борис принял чрезвычайные меры, чтоб ничего и никого не пропускать из Литвы; но грамоты Димитрия входили в Московское государство в мешках с хлебом, который привозился в Россию по случаю дороговизны[85]. Явилось множество незваных слуг и пособников претенденту, его воззвания переписывались и распространялись по дорогам, на улицах городов и посадов[86]. Послан был еще какой-то Свирский на Дон снова возбуждать донских казаков. Между тем двое Борисовых слуг прокрались в Самбор, с тем чтоб убить царского врага. Они прикинулись верными Димитрию и однажды в полночь намеревались извести его, а сами бежать. Один из них пошел седлать лошадей, другой взялся убить царевича. Но тот, который пошел за лошадьми, был пойман и признался. Тогда отыскали другого. На счастье Димитрия, он долго вечером сидел у Мнишека и не шел в свои покои, где его стерег убийца. На другой день казнили обоих заговорщиков и с тех пор берегли неусыпно царевича[87].

Под Глинянами сделан был сбор войска. Составилось ко́ло рыцарское, на нем выбрали начальником, или гетманом, Юрия Мнишека и трех полковников: Адама Жулицкого (800 человек), Станислава Гоголинского (1400 чел.) и Адама Дворжицкого (400 чел.)[88]. Передовою стражею начальствовал Неборский с двумястами человек пятигорцев. Полки делились на роты. Набралось тогда тысяч до трех человек. Они двинулись к Днепру. Тут присоединились к ним две тысячи днепровских казаков.

Что было тогда в Южной Руси буйного, развратного, враждебного гражданскому порядку и спокойствию, стекалось под знамя московского претендента. В сеймовых речах того времени каждый год жаловались на своевольство шаек в Южной Руси; неудачный исход бунтов Косинского и Наливайко несколько лет не допускал проявляться своевольству в слишком больших размерах, но не истребил его. Теперь появление московского царевича сделалось собирательною точкою для украинской удали; составленные в пользу его отряды, прежде чем вступили в Московское государство, успели себя выказать, как только собрались в условленное место. На сейме 1605 года говорили о сподвижниках Димитрия, что татары своими набегами не наделали столько бесчинств и горестей народу, сколько поборники московского