Злато Светозара - Аисс Виал

ЗАБАВУ нашла⁈ — возмутился князь, догадываясь, что хмелем Лагодка одурманена ладно. — Чтоб вас всех обрядовцев! Разгоню язычников с земли своей! Нонче же поутру! Все капища сравняю с землей! Вот сумасбродные! — полувсерьёз, полушутя возбранялся Милорадович.

Лагода, ослабелая прикрыла глаза да вся обмякла. Лунный свет неярок, а всё же узреть многое дозволяет.

— Эй, забавница, очнись! Нести не смогу! В мокром сарафане околеешь и в летнюю ночь! Я кому говорю⁈

Легонько встряхнул — без толку. Сердце гулко забилось. Опустил ниже свою голову, прислушался — сопит сумасбродная, хвала небесам!

Вот напасть! Летел он в Ненаглядово, тепло распрощавшись с Маруном, едва Громушку не загнал! А всё её волил видеть! Мчал и мыслил, где искать строптивицу опосля Огнеславовых провин. В Спасово заворотил, с Огнеславом разбранился. Покидая дом праотцов, думу думал, как загладить вину пред ней, Светозаром Всеволодовичем… Помышлял: и на нем вина лежит непомерная, что сталось так…

В забытьё впала Светозаровна, как не ворочал её Гордей. В забытьё, аль в сон чудотворный…

Что сидеть! Новый недуг ждать⁈ Развести костер, растереть тело «мавки[5] », да снова силиться пробудить!

Так и сделал. Выстелил наспех примятым камышом местечко, уложил на него Лагодку, времени не теряя, костерок с помощью песчаника и клинка раздобыл. Сушняком меленьким сдобрил огневище, нанес впрок хворосту древ некогда кряжистых, разгорячился, скинул с себя рубаху, близ костра расстелил на просушку. То же проделал с мокрой одежонкой Светозаровны. Да потихонечку, чтоб не спужать девицу наготой сверкнуть. Сверкнуть⁈ Сиять и слепить! Ай да стан! Прелестница! Хороша как сама праматерь Лада[6] ! САМ сделался смущён, что юнец! Да пялиться в эдаком случае грешно, час растереть, в чувства привéсть. Опосля пусть бранится, серчает, сколь возжелает, да здрава будет…

И принялся Гордей растирать её тело, без силы, чтоб не разбудить, но так, что резвость движений и времечко сделали своё дело паче[7] силушки дюжей — трястись, как осиновый лист, княжна перестала. Будить доколе не решался, потому как одежда всё ещё волглою была. Чай, смутится от наготы! И неведомо, как в таком разе поведёт себя. А дабы сызнова не озябла, пододвинул её ближе к огню. С одной стороны пусть жар костра продолжает греть, с другой труда не составит тепло сберечь — растянуться самому подле, укутать объятьями, что охабень — да зорьку встречать! Силы и ему воротить надобно! Очередной бой на деннице[8] с княжной держать! Да не с одной княжной…

Да разве ладно глаза сомкнёшь в ночь самую короткую в году? Не успел и прилечь Гордеюшка близ ненаглядной, как Иванов день нагрянул, заливистой трелью соловья возвестил о своём приходе, денницы нисколько не дожидаясь.

Встревожился Гордей, на Ладу взглянул, услыхала она близкое пение соловушки-негодника, глаза вовсю ширь распахнула. Брови свела, сама грозна, а её улыбкой и утро, и Гордей приветствует.

— Да как посмел! Нечестивец!

— Ахти! Иной благодарности от тебя и не ждал! — разомкнул свои объятья Гордей, вроде как от обиды, а самому не охота отпускать красавицу. Привстал, невольно обнажил её взору свою грудь крепкую, загорелую. Потянулся за её рубахою, Лагода тем часом руками силилась наготу скрыть свою. Как рубаху получила, прижала её к себе, мигом развернулась спиной точёною и сидьма[9] рядиться[10] .

Гордей, дабы натугу снять, наново шутить:

— Воротишься⁈ Неужто неладно скроен?

— Окаянный! Потешаешься⁈

Засмеялся от души Гордей. Ох, и хороша в гневе строптивица-княжна! Рискнул дале дерзить. Обнял со спины и шептать сладким голосом:

— Брани, брани, что есть мочи, сладкая! Всё одно есть за что! Моею станешь, как ни вертись!

— Пусти! — гневно отвечала Лада. — Пусти, говорю!

— Пущу… Огненная, пущу… — мгновенье-то и понежился Гордеюшка, — коль слово дашь не бежать, а выслушать.

— Говори! Да говори наскоро! Как очутились в лесу одни⁈

— Ты что ж ничего не памятуешь⁈

Освободившись из его объятий горячих, Лада беспокойно завертела головой.

— Помню, как с Оляной простилась, — силилась Лагода мыслью вернуться вспять, дабы скрыть волнение предательское, вызванное объятиями Гордеевыми, — яко Яринку утешала… засим Марьяна дары волхва поднесла… а дальше мóрок один…

— Неужель не помнишь, как плескалась на воде? Как с мавками боролась в быстрине? Как с трудом на берег со мной выбралась? Как у огня…

Лагода глазами сверкнула, вся вжалась. Что дальше поведает?

Да Гордей не приметил, о своём думу думал: «Лагода Марьяну упомянула. Марьяна… не волхва ль дочь? Раз дар волхва несла… Верно, она! Неужель взревновала чернавка⁈ Отравить вздумала супротивницу⁈ Душегубство замыслила! Эх, баба-дура! Да ведь сама свою долю вершила! До отбытия в Доброград звал к себе в терем вдовицу — пересудов испужалась да гнева Вышенеги! Своё упустила! Что ж теперича биться с роком⁈ Полонила меня Огненная, сам не чаял! Да так, что готов с волею навек проститься! Узами скрепиться любыми на небе ль, земле… А! Всё одно какими!.. Что ж, час содеянное выправлять! Прости, Строптивица Светозаровна, нынче не о себе пекусь! С отцом твоим уговор держал…»

Сяк[11] решался Гордей. А вслух дивить — глумливо и в одночасье упоённо проронил:

— Как у огня… на первозданном ложе вкусил с тобою радости любви.

— ЛЖЁШЬ!!! Не верю! Не могла я! — гневно завертела головою Лада.

— Не могла! — согласился Гордей и тут же, разбивая всякую надежду, солгал, притворяясь, яко сожалеет: — Моя вина…

Лада бросилась с кулачками на всё ещё обнажённую грудь князь, забарабанила по ней от отчаяния.

— Не прощу!!! Дикарь! Боги покарают тебя!

Милорадович обхватил запястья княжны и лишь ещё больше притянул её к себе. Страшно было подумать, что говорит она взаправду, да конь вырвется — догонишь, а слова сказанного не воротишь.

— Тш-ш-ш… Спесивица! Я виделся с твоим отцом за день до Купала, благословеньем заручился. Сегодня свадьбу и сыграем, раз так вышло! Тебе решать: капище иль храм станет местом обмена клятвами, роптать не стану.

— Так ВЫШЛО⁈ По своей воли не видать тебе меня! Злыдень! Довольно! Отпусти! Ни слова больше!

Лада всё ещё не верила словам Гордея. Не мог он так поступить с нею! Ведь помнит она, сам уберег её от вольностей Тихона в малиннике доброградовском, паче того, живя в Ненаглядово, многое она о князе узнала, хвалебного да благонравного. Прониклась к нему ещё большим почтеньем и чувством неведомым доколь, теплым и нежным… И так обмануться теперь⁈… Когда он рядом, цел и невредим!

Да не всё ложью бросался Милорадович, с